Они любили...

Они любили губы друг друга. Любили зацеловывать до невнятного мычания и прерывистых вздохов, когда кислорода нет, а желание так и рвется наружу. Они любили руки друг друга. Этот контраст загорелых крупных и бледных тонких ладоней. Эти грубоватые и унизанные кольцами пальцы. Эту такую непохожесть в характерах и темпераментах. Эти полные нежности взгляды, выражающие полное понимание и поддержку. Эти прекрасные ночи, которые они дарили друг другу. Матвиенко любил вспоминать, как все начиналось. Как на камерах они почти не взаимодействовали, в то время как за их пределами не отрывались друг от друга. Антон был ещё слишком молодым, слишком ветреным, чтобы придавать этой необъяснимой тяге значение. Так казалось Сергею. Пока однажды вусмерть пьяный Шастун не позвонил ему из какого-то бара, заплетающимся языком прося забрать его, потому что сам он "немного не в состоянии". Матвиенко спросонья что-то согласно буркнул и уже через 5 минут заводил машину, вбивая адрес бара, найдя его по геолокациям, публикации с которыми Шастун активно выкладывал последние часа два. В баре стоял густой туман из-за накуренных сигарет, противно пахло дешевым алкоголем и всюду сновали официантки в грязной, потной униформе, позволяя мерзким пьяным мужикам лапать их, громко гогоча. Мужчина нашёл Шастуна за барной стойкой, глушащего стопку за стопкой. Глаза были совершенно стеклянные, а руки и ноги не слушались, когда Сережа вывел пьяного Антона на улицу. Прислонив его к стене и убедившись, что он никуда не упадёт, он спросил: — Тох, ты с какого хрена так нажрался? — У меня была причина, — тихо, но абсолютно внятно ответил ему Шастун, на что мужчина удивленно на него посмотрел, не ожидая вообще никакого ответа. — Ну и? — с надеждой на ответ снова спрашивает Сережа. — Я вот тут подумал, — ещё более тихий голос. — У нас какая-то странная дружба, не находишь? Матвиенко поперхнулся воздухом. Странная? Дружба? Пацан, да никакая это не дружба, это какое-то полулюбовничество. И тогда до него дошло, что Шастун тоже что-то замечал, понимал, возможно даже анализировал. Сережа пошатнулся, хватаясь за стену, о которую опирался парень, с интересом наблюдающий за ним сквозь пелену опьянения. — Серёж, ты в курсе, что мы, блять, нихуя не друзья, м? — кривая ухмылка и хитро прищуренные глаза. То, что Антон пару минут назад не мог связать и пары звуков, а сейчас чешет будь здоров, никого не волновало. Осознание возможного взаимного чувства бьет набатом в висках, оглушая. Сердце Матвиенко резко ухает вниз, и он не решается ответить и, вместо этого беря за руку парня, ведет его к машине. Антон перебирает ногами, спотыкается о поребрик и, тихо матерясь, садится в машину, стукаясь головой, не рассчитав траекторию. Мужчина улыбается, захлопывая за ним дверь, и вдыхает прохладный ночной воздух, проветривая мозг. Он решает везти Антона к себе домой, благо есть место, где можно уложить пьяное тело не в ущерб собственному комфорту. Сев на своё место и пристегнувшись, он кидает взгляд на пассажира, развалившегося на сиденье и положившего голову на руку, оперевшуюся на подлокотник. Антон громко вздохнул, повел плечами и прикрыл глаза, вслушиваясь в заурчавший двигатель, звук которого через пару минут его убаюкал и он, зевнув и сложив руки на груди, задремал, проведя в таком положении всю дорогу. Будить его категорически не хотелось, но спать в машине было ещё худшей идеей, поэтому потрепав парня за плечи и пару раз позвав по имени, Матвиенко добивается того, чтобы Антон разлепил таки глаза. Они вдвоём, вперевалочку доходят до подъездной двери, где вынуждены были остановится из-за ищущего по всем карманам ключи Матвиенко. Зайдя в квартиру, Сергей не стал церемониться, а просто скинул свою ношу на диван, сняв обувь и верхнюю одежду. Накрыв тут же сжавшегося от холода в квартире Антона пледом, он дошёл до своей спальни, ничком падая на разобранную постель. Раскидав одежду по всей комнате, он залез под одеяло в одних трусах, блаженно закрывая глаза. В 5 часу утра его будит какое-то шевеление, а когда одеяло вообще куда-то исчезает, он резко открывает глаза, видя кутающегося Антона в своей постели. Шастун ничего не говорит, лишь сонно приоткрывает глаз и, положив руку на грудную клетку мужчины, тянет его лечь обратно, утыкаясь носом в шею, когда мужчина приобретает горизонтальное положение. Серёжа лишь вздыхает и обнимает парня, сильнее прижимая к себе. Антон не любит вспоминать, как начались их отношения, потому что в то утро он проснулся с головной болью и диким сушняком. Шастун мало чего помнил, но то, как он в незнакомой квартире пытался найти хозяина, таки всплыло в пульсирующем мозгу и более менее проясняло ситуацию - по крайней мере его забрали из бара и не бросили на улице. Солнце почти не пробивалось сквозь плотные шторы, окутывая комнату в теплый коричневый свет, не бьющий по глазам. Его прижимали к теплому телу не менее теплые руки, а нос и лоб колола щетина. Матвиенко размеренно дышал и, завернув себя и Антона в кокон одеяла, совершенно не собирался просыпаться. Антон попытался как можно незаметнее выбраться из постели и, когда ему это удалось, так же тихо вышел из комнаты, прикрывая дверь. На кухне обнаружились графин и стакан с водой, кои он тут же опустошил. Пошарив по ящикам и не найдя хоть какие-нибудь таблетки, он выпивает еще стакан воды и идет в душ, надеясь, что хозяин не открутит ему голову за такие вольности. В шкафчике над раковиной обнаруживается одноразовая зубная щетка и сумочка с таблетками, в которой он долгими поисками таки обнаруживает аспирин. Таблетка, душ, чистка зубов и Шастун уже не похож на бомжа с перегаром. Он тихонько возвращается в спальню, залезает под одеяло, обнимая все еще спящего мужчину. Матвиенко начинает ворочаться из-за тяжести, опустившейся на грудь, и сонно разлепляет глаза. В подбородок упираются мокрые волосы, а руки крепко сжимают торс мужчины. Сережа в полудреме хмыкнул, поелозил на постели в поиске более удобной позы и закрыл глаза вновь, сильнее натягивая одеяло. Антон любил Сережину машину и поездки в ней, особенно по ночной Москве. Любил ругающегося Матвиенко, когда попадались полнейшие рукожопы, не умеющие водить. Любил успокаивать его, такого взрывного и сыплющего направо и налево матами. Любил всего такого брутального, уверенного в себе, крепко держащего руль одной рукой, другой отбиваясь от настойчивых ласк Шастуна, а после не выдержав и заехав в первый попавшийся двор, выключить весь свет в машине и самозабвенно целовать его, такого счастливого от очередной победы. Сережа любил, когда Антон приезжал из своего Воронежа и они могли вместе кататься по городу. Любил, когда он ставил свою музыку, смешно дрыгаясь в такт битам. Любил его слова восхищения городом, когда они в кое-то веки ехали по дневной Москве, а не как обычно сонные в раннее утро, с большими стаканами кофе в руках, постоянно клюющие носом. Матвиенко любил его никуда не влезающие ноги, его колени, выпирающие за ограниченное пространство пассажирского сидения. Любил каждую такую поездку, когда они мчались куда-то, тихо переговариваясь, заполняя машину нежностью. Они любили «громкий разговор». На площадке днем Антон отыгрывался за красные отпечатки ладоней и саднящую боль, а Сережа в спальне ночью за синяки на левом плече. Каждые съёмки они жили в этом круговороте мести за физическую боль, впоследствии выцеловывая пострадавшие места. Антон любил, когда Сережа вынужденно не отрывал взгляда от его губ, зная, как они на него действуют, а Сережа любил заставлять Антона орать, срывая голос, чтобы ночью он хрипло стонал, почти что рыча его имя, моля не останавливаться.