Моя Магнолия

      — Знаешь, я решил сегодня не ходить на смену. Серьёзно, ну её, эту работу! Такой хороший вечер. Я хочу провести его только с тобой.       Твои волосы жёсткие и очень спутанные. Но мне всё равно нравится их перебирать и гладить. Это так приятно.       — Хочешь поужинать? Я могу что-нибудь приготовить.       Я встаю с постели и накидываю на плечи синий махровый халат. Поднимаю с пола разбросанные вещи, пытаясь вспомнить, остался ли у меня стиральный порошок.       — Я совсем не кулинар. Но омлет с помидорами делаю весьма недурственно. Так как?       Даже после нескольких минут ожидания ты не отвечаешь.       Я включаю телевизор, кидаю тебе на кровать пульт и ухожу в ванную. Кучей сваливаю одежду в стиральную машинку, ищу пачку с порошком. Даже залезаю под ванну, но самой крупной находкой становится лишь открытая упаковка с двумя кусками апельсинового мыла. Какая досада.       На кухне меня тоже ждёт разочарование. Холодильник почти пустой, ни о каких яйцах и уж тем более свежих помидорах и молоке не может идти и речи. В шкафчике над столешницей только банки с консервированным супом и пачка макарон. Мне становится неприятно и стыдно, когда я ставлю кастрюлю с водой на включённую плиту и пытаюсь найти у шуршащей упаковки линию отрыва. Разве дешёвые консервы и полуфабрикаты — еда для тебя? Совсем нет. Ты нуждаешься в чём-то гораздо лучшем. Моя бедная маленькая Магнолия… Мне, выходит, совсем нечем тебя накормить.

***

      — Ты не обижаешься?       Отодвинув стопку журналов, тихонько ставлю поднос на край тумбочки рядом с твоей половиной кровати. Полупустая бутылка кетчупа заваливается набок, но я возвращаю её на место.       Легонько трогаю тебя за плечо.       — Я знаю, знаю… У меня просто больше ничего нет.       Я смотрю на вторую тарелку спагетти, которую поставил для себя. Но, чувствуя, что ты сердишься, кусок не лезет в горло. Есть совсем не хочется.       — Прости, пожалуйста.       В кровати холодно и, наверное, было бы очень неуютно, не будь в ней тебя.       Я кладу голову на пухлую подушку, поджимаю колени. Пытаюсь поймать твой взгляд, но ты смотришь поверх моей макушки, в сторону наглухо зашторенных окон. Мои дрожащие пальцы прикасаются к твоей щеке, к тонкой шее с соблазнительным родимым пятнышком. Я готов задыхаться в твоих холодных расслабленных объятиях. Вот только… Когда моя Магнолия успела стать такой фарфоровой? Такой искусственной.       С юношеским трепетом в груди я целую сухие полуоткрытые губы. Провожу по ним подушечкой указательного пальца.       — Ты всегда так быстро отпускаешь обиды. Это здорово!.. Нет, правда. Так умеет не каждый.       А может, и вовсе никто. Ведь моя Магнолия лучше всех цветов и деревьев на свете.       Ты больше не сердишься, и я решаю, что мне просто необходимо поесть и восполнить потраченные силы.       Макароны ещё не остыли, так что я наливаю побольше кетчупа в тарелку и, сев по-турецки, принимаюсь за еду. Смотрю то в мерцающий экран телевизора, то на тебя.       Наверное, это даже хорошо, что я не смог приготовить ничего получше. Потому что, если бы ты, соблазнённый вкусной едой, поднялся с постели и взял вилку в руки, пришлось бы снова делать то, что я делал несколько часов назад. А мне очень не понравилось тыкать тебе ножом в грудь — у тебя тогда сделалось совсем некрасивое лицо и глаза стали большие и испуганные. А ещё…       Я невольно вздыхаю, качаю головой. Мысли меня одолевают неприятные. В отличие от тебя, я не умею прощать быстро.       Ты залил всю кухню кровью, испачкал меня. Сам испачкался, в конце концов! Мне даже пришлось переодеть тебя, одолжив кое-какую одежду из своего гардероба — не можешь же ты быть в замызганной дырявой футболке. А теперь, по твоей вине, у меня в стиральной машинке лежит куча грязного тряпья, а я даже не могу им заняться.       Впрочем, я думаю, ты не будешь обращать внимание на беспорядок. В наших отношениях это совсем не главное.

***

      Ты не отвечаешь на мои ласки, совсем не трогаешь меня в ответ. Даже когда я глажу ладонями твою испещрённую маленькими дырами грудь, ты не вздрагиваешь. Хотя ещё совсем недавно весь мелко и конвульсивно трясся, прежде чем обмякнуть у меня на руках.       Я укладываю тебя на спину, расстёгиваю на тебе штаны и влезаю под них рукой. Раздаётся телефонный звонок.       — Не хочу отвечать.       Я пытаюсь продолжить. Глажу через джинсы свою эрекцию, влезаю тебе на бёдра. Но назойливый звук давит на голову и неимоверно раздражает.       Телефонный шнур с треском вылетает из разъёма — я рывком выдёргиваю его и отбрасываю на пол.       — Мне тоже неприятно, что нас беспокоят. Как вообще можно звонить в половине одиннадцатого? Это просто невежливо.        Я смахиваю с тумбочки телефон. Он с грохотом валится на пол.       — Там ему и место.       Стащить с тебя штаны и бельё оказывается не так-то легко, но такие сложности даже доставляют мне удовольствие. Я распахиваю твои худые колени и ложусь на тебя, наглаживая твои острые бёдра. А ты всё так же остекленело смотришь на растрескавшийся потолок.       Я целую твои побледневшие скулы, вцепляюсь в растрёпанные волосы. Утром тебя нужно будет хорошенько причесать. Моя милая, нежная Магнолия. Стоило только дать тебе Свободу, и ты научилась меня по-настоящему любить.

***

      Я не делал ничего плохого — всего лишь баюкал тебя, как мать своего обожаемого ребёнка. Но нас так грубо прерывают, что это просто не укладывается в голове.       Мой тихий, уютный и исполненный семейного счастья дом сотрясается криками, множеством людских голосов. Я даже не успеваю опомниться, как оказываюсь на полу. Мне заламывают руки, делая этим откровенно больно.       С трудом поднимая голову, я вижу, как над тобой склоняется полная, безобразная женщина в полицейской форме. Она тянет руку и хочет поднять край одеяла.       Я встречаюсь с ней взглядом. У меня перехватывает дыхание, и я, как заведённый, мотаю головой:       — Не будите его! Ради Бога… Не будите мою Магнолию. Дайте ему спокойно поспать.