Ноты дождя и запах благодарности.

      Он был на грани срыва вновь. Ярко-зелёная радужка в плену кровавых молний, похожих на те, что сверкают за окном, а гром, что следует за ними, пугает, сбивает с мыслей и путает ноты в голове. Их неровные круги и корявые хвосты, что выводит мальчик дрожащей рукой на пяти линиях, совсем не сочетаются. Это становится ясно, когда он пересаживается за старое пианино, купленное три года назад на гаражной распродаже, когда тонкие пальцы с неровными ногтями касаются черно-белых клавиш, чья прохлада и гладкость, чистый, ласкающий слух звук раньше могли расслабить блондина.       Пальцы непослушны, они портят аккорды, касаясь совсем не тех клавиш, а когда руки все же исполняют написанную мелодию, Твик вскакивает на ноги, пинает в ярости стул, впивается в вечно растрепанные золотистые волосы и истошно кричит. Хорошо, что дома никого нет и на улице такой сильный ливень, что он заглушает даже гудки машин.       Твику требуется десяток минут, чтобы совладать с собой, поставить на место стул и сморгнуть слезы, проступившие из-за досады. Он должен писать музыку. Уже завтра, в сраный понедельник, мероприятие посвященное Дню Благодарения, дню, пропахшему мертвой индюшатиной и прелой листвой.       Блондин снова и снова пытается подобрать нужную комбинацию, словно пароль для замка на школьном шкафчике, который кто-то сменил ради шутки. Напевает слова, совсем не попадая в собственные ноты и перегибая со смыслом текста.       В какой-то момент ему кажется, что вот оно! Верное и красивое, с глубоким смыслом, чарующее сознание и слух. Он кидается обратно к небольшому столику, который стоит у окна. На столе в хаосе сотни листов бумаги разного формата и предназначения, на некоторых капли и круглые следы от кофе, десятки ручек, больше половины из которых не пишут, покрытый следами от зубов простой карандаш с истертым под корень ластиком на конце. Он хватает первую попавшуюся ручку, но та оставляет лишь вмятины на бумаге. Мальчишку трясет пуще прежнего. Хрусть.       Кусочки пластика и пустой стержень летят в другую сторону комнаты, встречают стену и отскакивают от нее. А зеленоглазый кофеман уже строчит ноты и слова под ними, то и дело зачеркивая так, что на бумаге появляются дырки.       Твик делает перерыв на несколько секунд. Подносит стоящую до сего момента большую кружку с горячим горьким кофе, в котором лишь ложка сахара и больше ничего другого. Он сварен великолепно, он прекрасен! О таком качественном кофе мечтает каждый в этом городе. Но Твику все равно. Для него это как наркотик, вкуса которого в свои одиннадцать лет он почти не замечает.       Глубокий вздох перед глотком, которому не дано произойти. Ветка молнии, яркая и ужасающе большая, словно все небо пронзает, и от грома, пришедшего через считанные секунды, кажется, сотрясается сама земля. Нездорово тонкая рука дрогнула сильней обычного и чёрный кофе маленьким водопадом обрушился на стол и грудь школьника, оставляя пятна на одежде и обжигая бледную кожу. — Ааааааа! — Вновь закричал мальчик и выронил белоснежную чашку, которая ударилась о край стола и рухнула на пол, разбиваясь на несколько десятков осколков.       Дикий страх расцвел в измученном бессонницей детском сознании, словно ядовитый цветок. Он заглушил боль, вцепился шипами, не давая мыслить здраво. Мальчишка пятился назад, прочь от окна, но споткнулся о загнувшийся край стола и упал. Рубашка неприятно липнет к худому телу, но Твику все равно, — паническая атака была сильней этого маленького дискомфорта.       В голове, насмехаясь над здравым смыслом, бьется лишь мысль о побеге. Твик думает, что нужно бежать куда-нибудь и как можно скорей. Вот только от чего?

***

— Иди нахер, дождь. Иди нахер, — бормотал недовольно Крэйг, с омерзением ощущая, как хлюпает в кедах холодная дождевая вода.       Привычная синяя шапка с помпоном спрятана от ливня под капюшоном противно шуршащей, но непромокаемой куртки. В такую неприятную погоду голубоглазый не стал бы выходить из дома. Может, даже прогулял бы занятия, но прогуливать нечего, ведь сегодня воскресенье. И всё же он брел по улице, а не клацал по клавиатуре, не щелкал кнопками нового геймпада. А причина была в нервном мальчишке, с которым, по вине странных азиаток, он «встречается». Завтра тот должен выступить с песней и она вновь может оказаться провалом, про который все забудут через неделю. Но Твик хотел сочинять хорошую, цепляющую музыку, а не просто истеричными выкриками под не менее истеричные звуки избиваемых слабыми с виду руками клавиш. Голубоглазый уважал это стремление в параноидальном сверстнике и искренне хотел помочь.       Дверь дома Твиков всегда была открыта для брюнета, — ему поведали, где лежит запасной ключ, которым Такер воспользовался и сегодня, потому что спустя десятка нажатий кнопки дверного звонка никто не впустил его. Заперев дверь изнутри, мальчик прислушался. Было тихо. Ни голосов, ни шагов, ни звука ТВ, ни пения пиано. Крэйг, прижимая носками пятки, стягивает мокрые кеды, носки, оставляет их на полке для обуви, за капюшон вешает куртку и идет в зал, где стоит инструмент, сделанный в прошлом столетии.       В комнате свойственный Твику легкие беспорядок и хаос, который привязался к нему с первой каплей кофе, который наверняка материнский организм подмешивал еще в грудное молоко. С края столика время от времени капли остывшего кофе срываются и падают в темное море, над поверхностью которого возвышается белоснежный керамический архипелаг. На полу осколки сломанной ручки. Но в комнате нет порождения хаоса и Крейг отправляется на поиски, довольно быстро увенчавшиеся успехом.       Кофеман забился под стол в своей комнате, сжался в комок и непрерывно бормотал что-то под нос до тех пор, пока Такер, усевшись рядом с ним на полу, не коснулся запутанных волос. Зеленоглазый вздрогнул и прижался к стене еще сильней, чем прежде, желая стать узором на однотонных обоях, вскидывает голову и замирает. Даже дрожать перестанет, глядя в знакомое лицо. Оба молчат минут девять, ожидая прояснение рассудка Твика и почти не моргают. — Крэйг? Что ты тут делаешь? — Надрывно высоким голосом нарушает молчание мальчишка. Брюнет усмехается, прикрывая глаза и опуская голову, кладет ладони на тощие плечи и скользит вниз, останавливаясь в нескольких сантиметрах над локтями. Надеется, что это подбодрит нервное чудо. — Мимо проходил просто. Милый, где твои родители? — спрашивает брюнет, неспешно поглаживая большими пальцами тонкие руки пианиста и вновь поднимая взгляд к бледному лицу, которое не портят даже темные круги под глазами. — Уехали за продуктами, — неохотно ответил мальчик в неправильно застегнутой рубашке, кривя тонкие губы. — Это такой стресс, такой жуткий стресс! Всё это. Их нет, а за окном молнии, а я пишу и не пишу, кофе в дребезги, не могу подобрать и такой гром, он просто такой громкий что я… Ручка не писала, Крэйг, и гром. И я пнул стул. О боже, боже, боже, сплошной стресс и нервы, и нет ни нот, ни слов, Крэйг, — слова льются, подобно ливню за окном.        Такер слушает эту бессмыслицу внимательно, пытается вникнуть. Твика разрывает на части буря эмоций и ему кажется, что вот-вот, впервые за долгое время, разрыдается как девочка, а голубоглазый рассмеется над ним, кинет обидное слово и уйдет в дождь и гром, в свет поднебесных огней. Потому он держится до последнего, прогоняет прочь жгучие слезы.       Крэйг понимает, что пришел не зря. Он встает на ноги и вытаскивает из-под стола друга, удивительно спокойно говорит, пытаясь настроить на творческий лад кофейное нервное чудище. — Значит, все-таки ты не можешь дописать песню для завтрашней фигни? И все из-за грома?       Мальчик лишь кивает, не отрывая взгляда от их сцепленных рук, на автомате переставляет ноги, пока Такер ведет его обратно в комнату с клавишным инструментом. Блондин ничего не замечает, — зачарован этим моментом, будто впервые видит. Их руки в такие моменты эстетичнее. Сердце в груди замедляет ритм. Крэйг усаживает кофейного демона перед белыми и черными полосками.       Все страхи потонули в спокойном море, разбились о белоснежные скалы, отравились влюбленностью своей жертвы. — Твик, — грея ладонями плечи сидящего за музыкальным инструментом, начал спокойно мальчишка. — Может, ты посмотришь свои старые работы? Там может найтись нужный мотив. Или ты смог написать пару строк?

***

      Пальцы с неровными ногтями уверенно и верно касаются черного да белого, извлекая звуки, под которые так красиво ложится голос юноши, стоящего за спиной пианиста под едва ощутимым кожей светом прожекторов. Когда ноты на бумаге заканчиваются, Твик Твик встает, поворачивается к толпе и сгибается в поклоне. Все это блондин делает на автомате, даже не слыша громких хлопков в ладоши и свиста, речи ведущего. Он думает о том, что скоро День Благодарения и единственный, кому он действительно благодарен, это Крейг, такой обычный, но неповторимый запах которого определенно добавился к запаху гниющих листьев и мертвой индейки.