Остановилось, замерло, пошло

Мы сидели у обрыва И говорили о праздных днях, О прошедшем и о великих, О потомках и о корнях. Мы бросали камушки в воду. Всплеск — и враз исчезающий круг… И мы верили: всё ещё будет. Рано или поздно, так или иначе, Может быть и когда-нибудь. Давным-давно, кажется, тысячу лет назад, у меня был друг. Это был самый обычный, ничем не примечательный мальчишка, который первое время очень сильно меня раздражал. Кто не знает этих мальчишек! В голове ветер, а на языке одни остроты. Отвратительное сочетание, должна вам признаться. По ряду случайностей вышло так, что мы постоянно пересекались почти повсюду, начиная школой и лифтом, и заканчивая городским ипподромом. В силу нашей взаимной вредности мы сдружились и провели не один год вместе, отравляя существование окружающим нас людям, и в то же время внося приятное разнообразие в нашу насыщеную подростковую жизнь всевозможными приколами и розыгрышами. Однако речь пойдёт вовсе не о об этом. Речь пойдёт о человеке, которого больше нет. Следите внимательно! Это не законченная картина в узорной раме, это — пазл, день ото дня пополняющийся новыми кусочками, который соберется лишь тогда, когда душа шагнет по ту сторону завесы. Возможно, если вы будете следить достаточно внимательно, вы сможете увидеть то, что скрылось от других пытливых взглядов. Впрочем, я отвлеклась. Итак, начнём. Моего друга звали, скажем, Тим, и ему было что-то между восемнадцатью и двадцатью — тот самый возраст, когда люди считают тебя взрослым, а ты всё ещё думаешь, что хорошо таковым притворяешься. Возможно, все люди лишь притворяются взрослыми, в душе пребывая детьми, но мы этого никогда не узнаем. Чужая душа, как говорится, потёмки. А мы здесь не для того, чтобы нести свет в чужие потёмки. У него были вечно взъерошенные каштановые волосы, и он ненавидел, когда их трогают. Естественно, узнав этот занимательный факт, я только и стала заниматься тем, что трогать его волосы. У него были странные серо-голубые глаза. Когда он смотрит прямо на тебя, они кажутся темно-серыми, стальными, и невозможно колючими. Но когда мы выходили на улицу и я украдкой глядела на него, они казались голубыми, то ли отражая небо, то ли теряя свою колючесть. Впрочем, мало ли людей с глазами-хамелеонами, верно? Он подобрал котёнка на улице, сказав, что они будут жить вместе, два холостяка на три комнаты, не считая кактуса. Однако вскоре выяснилось, что этот котёнок — кошка. Он не придумал ничего лучше, чем назвать её Котом. Однако его мечта вскоре исполнилась, когда я попросила взять на пару дней пса, пока ищем нового хозяина. Предлагать ему взять животное насовсем я даже не собиралась — собак он не переваривает и немного побаивается (сказываются детские страхи), поэтому активно пыталась найти лохматому новый дом. Когда подходящий кандидат наконец объявился, я, спеша обрадовать Тима, влетела в его квартиру и застала увлекательную картину. По полу были разбросаны наполовину надутые воздушные шарики всевозможных цветов. На полу в центре комнаты сидел парень, завернутый в синий плед, а вокруг него, аккуратно держа зубами за хвостик красный шарик, наматывал круги чёрный пёс. Завидев меня, Тим поймал пса, затаскивая его на колени и не переставя улыбаться. Пёс делано рыкнул, но шарик не отпустил. — Я решил назвать его Поляк. Можно же, да? Я сказала, что можно. И в тот же вечер позвонила потенциальным хозяевам Поляка с извинениями — пёс уже нашёл свою семью. Уравнение сошлось — трое на три комнаты. Кактус разбила кошка. Он набил татуировку на предплечье, в центре выведя готическую S. Что она означает, он упорно не говорит, да и какая разница? Мало ли на свете прекрасных вещей, начинающихся с буквы S? Пусть каждый считает то, что хочет, сказал он мне однажды. Каждый год 16 сентября он покупал три белых шарика, шёл в парк, находил место поживописнее, и отпускал их. Шарики летели в небо, и редкие прохожие замирали, глядя на белые точки. Замирали — а потом опять спешили по своим важным делам, через секунду забыв и про шарики, и про небо. А он ещё долго-долго стоял и улыбался. Самые счастливые улыбки у него всегда грустные. То ли лицо у него такое бестолковое, то ли он был хронически болен вселенской грустью — я не знаю. Но факт фактом: от его улыбки почему-то хотелось плакать. Однажды мы сидели у больницы, в которую он ходил несколько недель навещать маму. Он сидел на скамье, сцепив ладони в замок. Костяшки пальцев побелели. Под ногами возились голуби, задевая хрупкие бурые листья. Он сидел там несколько часов, глядя на сизых птиц, и был в каком-то другом мире. Не помню, сколько времени прошло, когда он наконец молча поднялся и кивнул в сторону автобусной остановки. Я похлопала себя по карманам, нашаривая мелочь, и растерянно пробормотала: — Потеряла, кажется… Он вдруг тепло улыбнулся, и проронил: — Ничего страшного. Я тоже. В больницу он больше не приходил. Время меняет людей. Каждый день накладывает свой отпечаток, приносит те самые пресловутые кусочки пазла к общей картине, которая сложится уже без нас. И с каждым новым кусочком пазла, с каждой новой линией, появившейся в уже вырисовывающейся картине, я всё больше привязывалась к этому необыкновенному человеку. Вы уже видите связь верно? Вы знаете, что я хочу сказать дальше. Возможно, вы не формулируете это себе словами, образами, звуками, но где-то на задворках сознания наверняка скребётся одна-единственная мысль: люди, которые нам дороги, вызывают самые сильные чувства. И всё, что происходит с ними, в той или иной степени отражается и на нас. И вот вам три случая, когда он умудрился перевернуть мою жизнь с ног на голову. Задача 1. Первое января, три часа утра. Из пункта А в пункт Б выезжает машина. Водитель трезв и едет со скоростью, не представляющей угрозы для жизни. Навстречу ему с вдвое большей скоростью двигается второй автомобиль. Второй водитель пьян и зол. Они сталкиваются в N километрах от пункта Б. Через t часов девушке M звонят из больницы и говорят, что первый водитель в коме. Задача: М не сойти с ума. Пять полоумных дней я провела в больнице. Пять ночей я то спала на деревянных скамьях в приёмном покое, то не спала дома в постели. Пять дней я кидалась на врачей, медсестер и уборщиц с вопросами, слезами и угрозами, при этом ни к черту не справляясь с поставленной задачей. А потом он очнулся, решил, что залежался, и пошёл размять ноги, свалившись с полутораметровой кровати на пол и тут же опять отключившись от болевого шока. Тогда я поняла, что такие балбесы сами по себе очень живучие. Поняла, и перестала сходить с ума, благополучно справившись с обозначенным выше заданием. Второй раз произошёл аккурат два года спустя, под Рождество. Мы сидели у камина, у меня на руках сидел толстый рыжий кот и большой бокал горячего шоколада — кружек в доме много не водилось, а вот бокалы, в связи с отгремевшим новогодьем, были в избытке. Мы говорили о мелочах — о жизни, планах на будущее, надеждах на новую жизнь. Чуть больше полугода — и наши пути расходятся в совершенно разных направлениях. Ему — запад, Европа, Франция; Альпы и фестивали света. А мне — восток, Урал, холодные зимы и голодная студенческая жизнь. И в сущности именно тогда, в этих разговорах о наших надеждах и чаяньях, запутавшись в окруживших нас ещё не состоявшихся мелочах, мы вдруг поняли, что среди них, среди всего, что нас ждёт, не будет ещё одной очень важной мелочи. У нас обоих не будет Нас. Мы будем лишь сами у себя, отдельно, поодиночке. За столько лет так привыкаешь к чужому присутствию в твоей жизни, что не замечаешь его, как картину в коридоре, мимо которой проходишь по цать раз на дню, что потом, вдруг лишившись, ощущаешь себя инвалидом. Пианистом, лишившемся рук, художником, потерявшем зрение. Ты не просто лишаешься части себя, ты теряешь важнейшую составляющую всей твоей жизни. Поэтому, когда он улыбнулся и вдруг спросил: — Если я сейчас поцелую тебя, ты ответишь? Я сказала: — Да. Вы уже, конечно, поняли, почему его больше нет, моего друга. Люди не всегда уходят навсегда. Иногда они возвращаются в новом, обновлённом виде, и начинают играть в твоей жизни другую, зачастую более важную роль. Так было и со мной. И именно поэтому, стоя на вокзале Екатеринбурга одним тёплым сентябрьским вечером, я отчётливо осознавала, что играть эту роль нам обоим становится сложнее. — Ты чего хмуришься, тучка? Только не дожди, моя жилетка в чемодане, — ухмыляется Тим, дотрагиваясь до моего предплечья. Я сдвигаю брови ещё сильнее: — Ты уезжаешь, — констатирую факт. — Ну я же ещё вернусь, — улыбается он. — Это же не навсегда. — Все всегда уезжают навсегда, — бурчу я, вспомнив одного из персонажей любимых книг, — вместо нас всегда возвращается кто-то другой. Просто ты слишком глупый, чтобы это понять. Дважды стобалльник по ЕГЭ, амбидекстр и полиглот с феноменальной памятью, свободно говорящий на пяти языках, серьёзным кивком соглашается с моим мнением. — И всё же, всё к лучшему. У путей замечательное свойство сходиться вновь. Это фатум, солнце. — Только не говори, что ты фаталист, — невольно улыбаюсь я, глядя на его беззаботное лицо. Он пожимает плечами: — Надо же верить в какую-нибудь романтическую чепуху. А то так ведь и рехнуться можно, знаешь ли. А если твой фатум тебя не устраивает — так всегда можно послать его пешим лесом и купить билет в один конец. Он расплывается в улыбке, глядя на мое просветлевшее лицо, и вдруг тыкает мне пальцем в нос. — Меньше слёз и больше поэзии, дорогая. Будешь страдать — делай это красиво. Похоронный марш отстукивает поезд по рельсам, замирая перед нами разверстым вагонным зевом. Ещё пара минут — и у меня на губах остаётся призрак его дыхания, и многовагонный катафалк начинает свой путь в Дефолт-сити, оставив меня на перроне одну, искалеченную и оторванную от самой себя. Вывод? А какой тут может быть вывод? Можно ли подвести человека под черту? Выцепить из запутанного пазла человеческого бытия события, подобные которым когда-то где-то и с кем-то уже происходили, красиво расставить их по полочкам и выдавать приходящим к тебе в гости инструкцию со словами «следуя этой инструкции вы сможете собрать такого-то человека». Даже будь это правдой, каждый, беря в руки один и тот же пазл, увидит совершенно разные вещи. Вы беретё в руки пазл — одну из частичек моего повествования, и у вас замирает сердце, в то время как у меня оно колотится где-то в районе глотки. У вас шевелятся волоски на руках, а моё сердце сладко замирает, разрывается на части, и в то же время сжимается до размеров булавочного кончика. Это чертовски сложно, жить с таким сердцем. Но ради таких моментов и стоит жить. Впрочем, я уверена, вы меня и так понимаете.

Искренне Ваш, Слепой художник