Король и рыцарь

       Впервые Давос встречает его изможденным и истощенным — тень того, о ком шептались между собой флибустьеры в кабаках, полуподвалах и трюмах, беспокоясь о своем товаре. Тело — словно сухая ветка, побледневшая, тусклая; пальцы длинные, жилистые, обвитые змеистыми венами; кожа сухая, огрубевшая. Едва ли можно отыскать силу в этой тленной оболочке, но на то нет нужды — вся она сосредоточена внутри. Сиворт видит перед собой глаза настоящего короля, воина: темно-синие, ледяные, будто замерзшее, застывшее море — ни единого всполоха в их бездонной глубине, лишь спокойствие, непоколебимость и уверенность, умаляющие любые сомнения; не праздничный шут с пивным брюхом до колен, на потеху подданным напяливший корону, но истинный правитель — суровый, справедливый, тот, кто поведет за собой и будет сражаться рядом, плечом к плечу.        Для такого — не жаль и целой руки, не жаль свободы, не жаль гордости. Да будет дом, да будет герб с черным кораблем — бывший контрабандист, лорд Дождливого Леса, адмирал Узкого Моря, десница короля… Друг. Возможно, единственный. Возможно — последний.        Время течет сквозь пальцы, серебрит голову, притупляет старую боль и дарит новую, а Давос все так же наблюдает, держится ровно, следует близко и далеко одновременно — перед солнцем не раболепствуют, но преклоняются, и пусть остальные слепы, как кроты, Луковый рыцарь замечает и понимает, что обречен — без светила не живут. Никому еще не удалось, так почему должно получиться у него?        Когда-то столь драгоценное море теперь плещется в одном человеке — здесь и шторм, и штиль; гордость, сомнения, власть, тоска — волна за волной они накатывают на пустынный, выжженный берег, безрадостный и нежилой, где замерли на вересковом утесе, посреди скал и соли, одинокая фигура, и тень ее — молчаливая, верная. И даже оттуда, с высоты птичьего полёта, не видно победы, одна лишь беда.        Она не понравилась ему сразу — яркая, страшная, красная; красная, а не красивая, служительница и повелительница, женщина-гибель. Но Станнис слушает ее, принимает новую веру, и Давосу не остается ничего: тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. Пусть все кругом обман, стыль, сплошь неправда, пусть демоны, пряча лики в огне, тянут скрюченные пальцы к короне — он будет рядом, убережет, поддержит. Защитит.        Жрица улыбается, ожерелье сверкает кровавыми каплями, отсвечивает в пламени, сулит темноту и мрак. Лицо сына меркнет перед внутренним взором — потерян, отнят, пожран диким огнем, во славу ему одному — и такую жертву он принес своему королю. А солнце все равно гаснет, темнеет, мир тускнеет в одну секунду — маленький, невинный лучик пропадает первым, за ним скрывается и вся звезда, оставляя холод, горечь, пустоту.        Сиворт закрывает глаза, вздыхая тихо, едва слышно — и мысленно идет вперед, позволяя морю лизнуть ступни, голени, погружаясь в пучину забытья все глубже и глубже. Новый сильный приступ давней болезни — теперь негде взять сил сопротивляться прожитым годам. Жалеть не о чем: король и королева стоят около его постели, чья-то теплая ладошка держит его руку — маленький светловолосый Джейхейрис хмурится, в темных глазах стоят слезы, и Давос из последних сил сжимает его пальцы в своих — юный наследник уже почти взрослый и не должен плакать о старом деснице.        Соленая влага обволакивает, уносит прочь все, что было важно когда-то, утягивает за собой. С губ срывается последний выдох — и вот он ступает на тот самый берег, теперь цветущий, живой, согретый. Давос делает шаг, другой, ощущая небывалую силу и умиротворение: раны залечены, иссушены, тело вновь крепко и покорно, сердце бьется ровно, гулко. Его король стоит чуть в отдалении, улыбается и кивает, призывая — в замке их уже ожидает накрытый стол и вино, не испитое в прошлой жизни; алое, сладкое, терпкое — лучшее из тех, что бывает на том и этом свете.