Ловец снов

...Франкенштейн идёт по городу, изуродованному чумой. Душистые травы в маске, напоминающей птичий клюв, не спасают от тяжелого смрада, расползающегося по городу. Колокола в церкви звонят не переставая, но это не помогает. Бог отвернулся от людей. Франкенштейн — врач, но он ничего не может сделать против охватившей город заразы. Люди, изуродованные наполненными гноем бубонами, умирают прямо на улицах, и некому их хоронить. Какой-то обезображенный несчастный цепляется за полу плаща, мычит беззубым ртом, умоляя помочь. Франкенштейн брезгливо отталкивает его ногой — этому бедняге уже ничем не поможешь, он доживает свои последние часы. Дверь в один из зажиточных домов открыта, хотя должна быть забаррикадирована. Сердце ёкает, он вбегает внутрь, только чтобы увидеть всё ту же ужасную картину, что и в остальном городе. Такео лежит на кровати, скрючившись, его бьёт лихорадка. Тао сидит рядом, он всё ещё может сидеть, но и на его теле надулись отвратительные гнойные мешки, воспалённые и болезненные. — Прости, Франкенштейн, — Тао улыбается. — Мы не смогли сидеть взаперти. Хотели помочь тем несчастным, но только... вот. Франкенштейн приваливается спиной к стене. По состоянию и Такео, и Тао он видит — им уже не помочь. Как и многим другим. Медицина бессильна. Конечно, можно попробовать прижечь бубоны раскалённым железом, но что это даст, кроме большего числа страданий? Бессилие. Иссушающее тело и душу отчаяние. Тысячи глаз, жаждущих помощи — и он сам, не способный сделать хоть что-то, не способный подарить жизнь хотя бы Тао и Такео. Доктор Франкенштейн в тоске прикрывает глаза... ...сотник Франкенштейн в очередной раз обходит своих людей. Хотя какой он сотник, людей — не больше семи десятков, из них часть ранена, а часть впервые взяла в руки оружие. Но сейчас нужны все, враг рядом, сытый, хорошо вооруженный враг, и если они проиграют — этот город за их спинами отдадут на три дня на разграбление. Чужаки войдут в их город, возьмут их женщин, их пищу, их жизни. Значит, нужно стоять до последнего. На стенах уже разводят костры, плавят смолу, кипятят воду. А люди Франкенштейна пойдут вперёд. Знакомое лицо мелькает в толпе. — Регис! Что ты тут делаешь? Франкенштейн хватает за рукав внука старого друга. Он же совсем ещё мальчишка, куда ему в гущу боя! — Я иду сражаться, — смотрит упрямо и холодно, губы сцеплены. — Регис, тебе там не место! Возвращайся за стены! Куда только твой дед смотрит? Регис опускает глаза: — Моего деда ранили ещё вчера, когда отступали. Лихорадка не спадает. Врачи говорят — не выживет. Так что я иду вместо него. И хочется завыть волком, что это не война, а расправа, когда в бой идут зелёные мальчишки. Но Франкенштейн только коротко кивает и отворачивается. Сорванец слишком упрям, чтобы его переубеждать. Остаётся только победить раньше, чем парня зацепят. Отступление больше похоже на бегство. Невозможно идти едва обученными людьми против хорошо вооруженной элиты. Их не разбили — растерзали, и остаётся только отступить, чтобы хотя бы сохранить жизни. Франкенштейн отходит в последних рядах, прикрывая. Левая рука болтается плетью, едва намотанная повязка пропиталась кровью. Он не может не вглядываться в лежащие на земле тела, пока не видит то, что видеть не хотел — светлую макушку, измазанную кровью. Чужой меч рассёк ключицу, кровь залила одежду и уже успела застыть, стеклянный взгляд направлен в небо. Франкенштейн успевает наклониться и прикрыть парню глаза. Не уберёг. Бессилие снова терзает его, и страшно, что будет дальше... Сотник Франкенштейн закрывает глаза... ...Франкенштейн хотел бы закрыть глаза, но не может ничего сделать. Его держат трое чужаков, пришедших из соседней страны. Город отдали на три дня наёмникам, и те забирают все лакомые куски, до которых могут дотянуться. Франкенштейн защищал свой дом и своих домочадцев, как мог, но вот только он на коленях, лицо заливает собственной кровью из рассечённого лба, а там, в соседней комнате... Он не хочет смотреть, но видит через дверной проём, как двое зверей, прикинувшихся людьми, забирают самое ценное, что есть в этом доме. Сейра кричит, вырывается, и один, тот, кто держит за руки, бьёт её по щекам. Юбка задралась к животу, обнажив белые точёные бёдра, и второй входит в неё с утробным рычанием быстрыми, резкими толчками. Светлые волосы спутались, по щекам бегут слёзы, но ей не вырваться, чужие руки сжимают округлые колени до синяков, стискивают запястья, едва не ломая кости. Франкенштейн кричит, пытается вырваться, но его бьют в висок, он падает на бок, в глазах темнеет. Франкенштейн закрывает глаза... ...Доктор Франкенштейн потирает глаза. После встречи с одним излишне сильным существом они постоянно болят, и будто бы вот-вот снова начнут кровоточить. Плевать. В его лаборатории — два прекрасных экземпляра. Один — просто хорош, второй — непонятен, и это делает его в десятки раз привлекательнее. Получеловек-полуоборотень висит в оковах перед ним. М-21. Кровь на коже ещё не успела спечься, но раны уже затянулись. Прекрасно. М-21 открывает глаза, смотрит помутневшим взглядом: — Что уставилась, сука? Тупишь? Благородная на службе у оборотней, даже я не падал так низко! — он ещё смеет скалиться разбитыми губами. Франкенштейн бьёт его наотмашь, но этого слишком мало, чтобы заставить заткнуться. Злость бежит по венам, заставляет всё тело дрожать. Он достаёт из шкафа ампулу, набирает содержимое в шприц. Посмотрим, как твоя нервная система отреагирует на это. Какие части восстановятся первыми, произойдёт ли рассинхронизация периферических систем. Очень, очень интересно. Правда, очень больно. Франкенштейн знает, что в этой ампуле. Он не хочет делать подобного, не хочет, но его руки двигаются сами по себе, его руки бьют М-21, вводят в вену яд. Оборотня выгибает дугой, он бессознательно кричит, дёргается, судороги ломают кости. Франкенштейн смеётся, что-то говорит, но внутри он готов выть от того, что сам, собственными руками мучает М-21, готов биться об это тело, как об лёд. М-21 трясётся, на губах проступает пена, глаза закатываются, но его организм слишком силён, чтобы погибнуть. Франкенштейн не хочет на это смотреть, не хочет видеть подобного. Не надо. Не надо. Он зажмуривается... В этом городе оспа. Страшное поветрие пришло откуда-то с востока, и вот уже чёрный мор накрыл улицы траурной вуалью. Люди бегут из города и погибают по дороге. Оспа забирает каждого второго, а остальных — уродует. Франкенштейн тоже заражён, на его теле, на руках, на лице — многочисленные пузыри и язвы. Они лопаются, гноятся, жжение, кажется, скоро сведёт его с ума. Его лихорадит, ломает, похоже, он почти ослеп на левый глаз. Его лицо, его прекрасное лицо покрыто пузырями, и если он выживет — на обезображенной коже навсегда останутся уродливые шрамы. На улице шум, и Франкенштейн, шатаясь, выходит посмотреть, что же там творится. Мастер идёт сквозь толпу, прекрасный и почти невесомый. Мастер... только не здесь, только не в отравленном оспой городе! Франкенштейн бежит к нему, спотыкаясь на каждом шагу, расталкивая всех и даже не замечая, как от этого на руках и локтях лопаются пузыри, прозрачное содержимое пропитывает одежду. — Мастер! Зачем вы здесь? Уходите, прошу вас! — Я пришёл за тобой. — Не нужно! Уходите скорее, пожалуйста! Мастер молчит, и Франкенштейн падает перед ним на колени. Если Мастер заразится... Если Мастер заразится, это будет непоправимо. Страшно. От одной мысли всё внутри скручивается в тугой узел. Мастер кладёт ладони на его лицо, без тени брезгливости — прямо на изъязвлённые, сочащиеся сукровицей щёки. И кожа очищается сама собой. Лихорадка проходит. — Франкенштейн. Оно опять мучает тебя своими воспоминаниями? Проснись. Франкенштейн не понимает, о чём говорит Мастер, но потом что-то дёргает его вверх, и он осознаёт. Просыпается, чувствуя ладони Мастера на своём лице. Франкенштейн разметался на кровати, одеяло сползло на пол, он весь покрыт липким, холодным потом. Лицо Мастера безмятежно. Он позволяет Франкенштейну сесть, поднять одеяло, продышаться, запустить пальцы в спутанные волосы. Сон. Больше, чем сон. Воспоминания душ Копья. Страшные, слишком настоящие, и ведь для кого-то — правдивые. — Ложись, — Мастер осторожно убирает с его лба влажные волосы, кладёт ладонь. — Я заберу твои сны. И Франкенштейн подчиняется мягко надавливающей руке, опускается на подушку. Франкенштейн закрывает глаза... ...На рассвете Райзел убирает тонкие пальцы со лба Франкенштейна. Плечи благородного чуть дрожат, по щекам стекают кровавые слёзы. Райзел поднимается, выходит из комнаты, оставляя Франкенштейна просыпаться от бьющих в лицо солнечных лучей. Он старается выйти из комнаты раньше, чем тот проснётся. Франкенштейн до утра спал безмятежно и без сновидений.