Go mad

      Холодный кафель слегка поблескивал каплями воды. В воздухе витала какая-то отрешенность. Он опять курил, облокотившись на старый умывальник. Напротив и сзади него на стенах висели зеркала. В углу стояла ваза с тремя красными розами. На фоне всего этого белоснежно-ледяного спокойствия они выглядели как три чертовых раскаленных огня. Не пойми откуда взявшиеся и вообще не вписывающиеся в атмосферу.       Да, Юнги заебался по самые гланды.       Дверь приоткрывается и в туалет заходит рыжий. — Привет, Юнги-хён. Погода сегодня отвратная.       Ты, блять, реально хочешь поговорить о погоде? — Угу — затяжка. …       Чимин забирает из рук Юнги сигарету и долго, со вкусом, умело затягивается будто стаж не меньше тридцати лет из его двадцати. Старший маску безразличия держит, а внутри по кусочкам трескается. Будто хрупкое стекло случайно разбилось, упав с высоты пары тысяч метров.       И вроде ничего необычного. Для парней в этом возрасте сигареты, алкоголь и секс — как соц. пакет, инструмент для более комфортного выживания. Тогда почему от курящего Чимина его так плющит. — Жизнь — хорошая штука. Да, хён?       Нет. И ты сам говоришь это с такой интонацией, будто шутку, в которую хочешь заставить поверить других. Не играйся так. — Я много думал обо всем. И о нас всех. — И что же ты надумал? — старший забирает свою сигарету обратно и затягивается последний раз. Рыжий смотрит ему в глаза таким четким и густым взглядом. Вообще, то, что у него в зрачках творится — квинтэссенция чего-то. Чего — Юнги пока не разобрался. — Поцелуй меня, хён.       Ну конечно. Идиот, мог бы и догадаться. Что происходит вряд ли кому-то известно. Потому что Юнги очень близко. Потому что мягко по коже скользит теплое дыхание. Потому что между ними как будто нить, что натягивается все больше, когда они приближаются друг к другу. Не нить это вовсе, а ток. Напряжение зашкаливает с каждым ушедшим в небытие миллиметром. Губы соприкасаются — и взрыв.

***

      В руках по прежнему кружка с уже остывшим почти чифирем. Нахрена было вообще все это, если Джин черный чай не пьет. Но у Намджуна нет другого, а пакетик в нужный момент он забыл вытащить. Так что вот, родной, держи, не INKERMAN Rose, но другого не водится. — Идиотизм — это слово уже так давно рвалось с языка, что Сокджин не выдержал. Вся ситуация и на этой кухне, и вцелом. Сокджин бесится, но он хен всех этих деградантов недоразвитых и вести себя как пмсная стерва может только в присутствии Намджуна. Этот-то хмырь весь такой из себя читал Кафку, Ницше обедал с Кантом, что ты там сказал, низшее существо, я занят осмыслением мира, не пищи. И то ли он реально такой прошаренный, то ли просто выебывается. — Успокойся. Сами как-нибудь разберутся, не маленькие — у, блять, как врезать бы этому искушенному ботанику в челюсть. — Ты такой пассивный, пиздец — Джин разочарованно вздохнул.

Секунда…

      Сильная рука сжимает спинку стула за старшим, слегка наклоняя конструкцию назад. Вторая крепко держит Джиново колено, сжимая чашечку чуть ли не до хруста. И это лицо. Лишь в пяти сантиметрах от его лица, в глазах ледяное спокойствие, но там, глубоко, на другой стороне плещется океан из раскаленного железа. Приблизься хоть на миллиметр — без головы останешься.       Сокджин перед ним не испуганный, скорее… Не ожидавший такого? Никто б и не подумал, что он, Намджун, угнетенный деградацией мира и, как будто, озабоченный будущим, способен на хоть какие-то чувства. Исключая сцену. Там он раскрывался по-другому. Его буквально на лоскуты рвало от эмоций, будто он зверь раненый, и столько ярости на квадратный метр разве что во Вторую Мировую где-нибудь на фронте между СССР и Вермахтом. — Попробуй еще хоть раз меня так назвать — отдеру. Звучало так, будто приглашаешь потрахаться. И Джин ведь почти произнес это вслух. Рэпер отпускает стул и отходит от старшего, уставившись в окно. Сука, слава богу промолчал. — У меня виски остался. — Ты сейчас серьезно предлагаешь мне набухаться?       Нам только пожимает плечами, мол, так делать все равно нечего, но уламывать я тебя не буду. Джин смотрит на всю ситуацию опять и в голове только бегущей строкой с подсветкой ИДИОТИИИИИЗМ. Противно так, писклявым голосом звуковое сопровождение. Его заебала эта дылда ломом битая. Столько проблем от младших, даже от Юнги с его сознательностью и печатью морального суицидника на все табло. Так тут еще и это… Нечто. — Неси.

***

— Ну, так и будем сидеть? — Чонгуку отчего-то неловко в этом молчании. Он правда надеялся, что заговорит старший, но тот так и не выдал ни звука.       Тэхен смотрит на него с непроницаемым лицом где-то минуту. И вдруг по кухне разметается заливистый смех. Он даже в окно улетает и отражается от здания напротив. Чонгук сидит как оплеванный. Он что, не то сказал? — Тебе точно 20 есть? — Тэхен улыбается так по-доброму, почти покровительственно треплет его по волосам и делает глоток. У младшего глаза огромные, как у олененка, и это все старшего так умиляет. Что, черт возьми, все это значит? Как будто старший так и не понял, зачем он пришел. Или это Чон просто ведет себя как тупой девственник? И вообще, он негодует, что происходит, мать вашу?! — Пошли — старший встает и берет его за руку. Чонгуку вдруг тесно в груди. Вот оно, что-то происходит с ним, жечь начинает от одного касания. Черт возьми, он был не готов. — Посмотрим супергеройские фильмы, а ты пока закажи пиццу.

ОБЛОМ

***

      Пять утра. Впрочем и четыре утра, и три, и два, и даже одиннадцать вечера прошлого дня он не спал. Чимин в своей старой квартире один-одинёшенек, всеми забыт, никому не нужен.       Потому что у каждого так, перед большим счастьем большая грустьбольтоска. У Чимина вся жизнь на это предисловие. И никакого счастья, никакой радости тем более.       Осталась последняя сигарета. Твою мать, почему так быстро кончаются? Он достает ее, выкидывает пачку и открывает дверь на балкон. Воздух холодный, такой свежий, мурашками по коже расползается. Солнце вот-вот готовится показаться, люди еще спят, а Чимин один. Стоит. На балконе. Один. И так хорошо и плохо одновременно, что и сожмуриться хочется от восторга, как в детстве, заулыбаться чему-то, и тихо заплакать, обнимая себя и оседая на каменный пол.       Чимин привык носить сталь на лице. Щелчок зажигалки, сигарета медленно тлеет, пепел падает куда-то на тротуар, дым стремится в предрассветное небо. Рукава кофты пропахли никотином, но Пак все равно кутается и стоит так. Солнце показывается на горизонте, и тут же все вокруг наполняется светом и сиянием.       Да, в его жизни тоже будет что-то хорошее. Ради чего он все это, сам не понимает. Но будет же? Просто надо еще подождать. Хер знает сколько подождать, но надо.