первая любовь

«Возможно, когда-нибудь — ты это прочитаешь Перечитаешь, как я, спустя много лет, когда жизнь уже на 180’, и сможешь улыбнуться. Ты бы знала, как я в это верю, Лола. Я, кажется, уверена — даже если прочитаешь, то не напишешь. Потому что очень давно ниточка, по торой можно было отправить письмо, оборвалась. Или — не так — истерлась настолько, что где-то посередине письмо непременно оборвалось бы. И мое — оборвется здесь. В воспоминаниях о глинтвейне под, скажем честно, страшной елочкой. На двух подушках и матрасе и с видом на потолок — аж в 4 метрах над нами. В бесконечной благодарности за то, что отдала(сь) мне. За то, что позволила об себя лечиться. За то, как обнимала. За то, что спустя эти годы я могу открыть свой больной(шой) личный дневник и не почувствовать «больно». Я далеко ушла. Что такое любить и как работает — так и не поняла. Кажется, повзрослела. Нашла человека, который больно — не сделает. И если уж я разобью сердце, то сама себе. (И никому, никому больше, обещаю, не разобью. И к твоему, дорогая, я обещаю не подходить ни на шаг.) Мне больше не колется, Лола. Первая любовь — не колется. И твой свитер тоже. Не хочется пересматривать болючие фильмы или делать себе больно. Разыгрывать истории по кругу. Переживать за то, что тепло от улыбки — а тепло всё_еще. Здесь нет главной, важной, особенной мысли. Просто сегодня, лежа у себя в кровати (в собственной квартире, представляешь?), я улыбаюсь. И, может быть, здесь мы не будем жить вместе. Не заведем большую собаку и не будем выгуливать ее по ночам. Может быть, даже прошло слишком много времени (лет?), чтобы это воспоминать. Но я просто хочу, чтобы ты тоже так улыбалась. Спасибо, что осталась настоящим чудом в моих воспоминаниях, Ань». Лиса завязала дневник шпагатом. Крепко так, чтобы точно не развязался — и кинула в далекий, далекий ящик. Себе она оставила будущее.