Страница из жизни

      Ямамото с легкой полуулыбкой наблюдал за темнеющими в сгущающихся сумерках крышами домов Намимори. За то время, что он был на задании, город ничуть не изменился. Хотя, с другой стороны, что могло произойти за несколько месяцев отсутствия? Теперь редко выдавалась возможность вернуться сюда, но каждый раз вид одного и того же пейзажа за окном успокаивал. После жизни в Италии Намимори действовал как-то умиротворяюще: небольшой, едва ли не статичный. Жизнь в нем всегда была стабильной, тихой и спокойной. Этот город был для Ямамото тем, что дарило уверенность в завтрашнем дне, придавало сил.       Дата, напечатанная на обратном билете, неумолимо приближалась: еще каких-то два дня и уже нужно будет возвращаться в кипящую Италию, а пока что, здесь — дома — ждет Гокудера, который справился со своей частью миссии еще два дня назад. Наверняка он пьет кофе, сидит за компьютером и треплет нервы Тсуне по скайпу, скуривая сигареты — одна за другой.       Ямамото улыбнулся. Таксист свернул на очередную улочку и по оконному стеклу мелко забарабанил дождь. Жуткая ностальгия с каждым разом наваливалась все сильнее в родных местах: бурная молодость, оставшаяся далеко позади — она напоминала о себе каждым уголком, каждым поворотом и кварталом города, каждым зданием. Ничто не вечно, все меняется, движется... Что-то теряется, а что-то остается навсегда, но только где-то глубоко в памяти или в сердце. Так же, как и воспоминания о старых школьных днях, не обремененных бумажной волокитой для Тсуны, нервотрепкой для Реборна или вынужденной жесткостью для хранителей. То, что было когда-то, по мнению Ямамото, детской забавой давным-давно стало испытанием, изменившим их всех. Но даже так Такеши считал, что жизнь, которая была у них теперь, была, пожалуй, самой счастливой: взрывной и раздражительный Гокудера стал чуточку спокойней (хотя, возможно, эту заслугу стоит приписать Ямамото); Порой в нем иногда просыпался тот старый, привычный и ворчливый паренек, кидающийся на Ямамото с кулаками и вечным "бейсбольный придурок", но это было столь редко, что Такеши даже скучал по тем временам. Тсуна стал спокойнее и мудрее, Хибари — мягче. Каждый из них изменился в лучшую сторону и вряд ли жалел об этом.       Машина мягко остановилась, покачнувшись. Глухо хлопнула дверца, и Ямамото едва ли не взлетел по лестнице на третий этаж старенького обветшалого отеля, в котором они остановились. Едва он стукнул в дверь, как тут же услышал с другой стороны быстрые шаркающие шаги. Дверь открылась. Гокудера окинул напарника секундным взглядом и тут же развернулся, зашагав обратно. — Что, даже не поцелуешь? — Ямамото усмехнулся, глядя на удаляющуюся спину. — Не дождешься. Из комнаты послышался тяжкий знакомый вздох. Едва заслышав его, Такеши расплылся в мягкой улыбке: — Тсуна, привет! — Ямамото! Ты уже вернулся? Как задание? Все хорошо? — с экрана ноутбука махал Тсунаеши. В приятном полумраке своего кабинета он казался намного младше своих лет — разве что под глазами залегли темные тени, да чуть отрос хвост волос. Он улыбался устало и сонно, но в глазах, как и всегда, светилось беспокойство. Да, все же что-то никогда не меняется. Гокудера скривился, бросая почти пренебрежительно: — Десятый, не беспокойтесь. Что с ним случится? — А потом улыбнулся, глядя на Ямамото мягко и снисходительно, добавил: — Дуракам везет. Такеши обреченно заулыбался, Тсуна, тоже усмехнувшись, едва склонил голову к плечу и зевнул: — Ладно, Гокудера-кун, я спать, пожалуй. Здесь уже полночь, так что… Раз Ямамото пришел, думаю, потребность во мне отпадает, — а затем улыбнулся хитро и бросил с совершенно невинным видом, — можешь больше не беспокоиться, ведь он живой и здоровый. Гокудера мгновенно залился краской, но промолчал, косясь на Ямамото с недовольством. Этот взгляд говорил гораздо лучше любых слов, поэтому Такеши подмигнул Тсуне и ушел на кухню — только махнул рукой на прощание. Спустя несколько минут, удостоверившись, что десятый отключился, вошел Хаято. — Я соскучился, — брюнет обнял парня сзади и ткнулся носом ему в затылок. Гокудера на это лишь хмыкнул, затянулся сигаретой и вывернулся из хватки ужом, — а ты, видимо, совсем нет. — Даже не надейся, я никогда не скажу этого, — Хаято улыбнулся, ставя на стол две чашки. Из стеклянного чайника повалил пар, распространяя по кухне терпкий аромат зеленого японского чая. Ямамото с наслаждением принюхался ощущая, наконец, себя дома. Как ни странно, Гокудера обожал крепкий чай — сладкий, но в тоже время отдающий легкой горечью послевкусия. Он подолгу грел руки о чашку, молча наблюдая за мягкими завитками пара, поднимающимися над темной зеркальной поверхностью. Иногда Хаято поднимал ладони, пропускал легкий пар сквозь пальцы и задумчиво смотрел как тот тает, едва касаясь кожи. В такие моменты Ямамото больше всего любил наблюдать за ним, таким спокойным, немного домашним и словно отдающим горечью, как и обожаемый им чай.       Такеши мягко улыбнулся, немного наивно, но от этого очень тепло: — Знаешь, иногда мне кажется, что ты любишь Тсуну больше, чем меня. Гокудера лишь передернул плечами, делая очередную затяжку: — Не пори чушь. Любовь к Десятому и тебе — совершенно разная, и сравнивать ее бессмысленно. Ему я обязан всем. В том числе и жизнью, и знакомством с тобой. А ты… — Хаято обреченно вздохнул, — а тебя, придурок, я лучше бы вообще не встречал. И закончив фразу улыбнулся, снисходительно и легко: — Но мне, в общем-то, и так не плохо. Ямамото усмехнулся, грея руки о чашку с чаем и глядя в окно на посеревший в сумерках город. — Пожалуй, я в душ.       Ямамото встал, глухо зашлепал босыми ступнями по тонкому ламинату, и вышел из комнаты, а Гокудера так и остался сидеть, слушая приглушенный шум воды в ванной и наблюдая за полупрозрачным паром, вьющимся осторожными клубами над чашкой. Когда Такеши вышел, Хаято стоял напротив двери и задумчиво смотрел в пространство, поглаживая большим пальцем нижнюю губу — то ли собирался с мыслями, то ли поджидал. Ямамото привалился к старому дверному косяку, местами покрытому темно-серыми пятнами плесени и облезлой краски, улыбнулся выжидательно. Вопреки обычному Такеши не двигался, наблюдал, ждал, не желая делать первый шаг... и ждать пришлось недолго. Гокудера хмыкнул и преодолел разделявшее их расстояние за пару медленных шагов, накрыл его губы своими. После разлуки и вынужденного отсутствия от поцелуя во всем теле вспыхнула приятная легкость, жар опалил кончики пальцев и ухнул горячим шаром куда-то в пах. От прикосновения теплых губ к ключицам начали подрагивать колени. Руки Гокудеры вцепились в рубашку Такеши мертвой хваткой, притягивая его еще ближе, и при этом стараясь расстегнуть как можно больше пуговиц, а не просто послать все к чертям и разорвать ее. Перед глазами, стоило разлепить дрожащие ресницы — полуприкрытые его — глубокие, с ореховой радужкой поддернутой мутью чуть ли не безумия, чуть раскрасневшиеся щеки, жаркое дыхание, усмехающиеся губы. Руки, скользящие под футболкой такие горячие, влажные то ли от волнения, то ли от напряжения.       Гокудера судорожно выдохнул, когда Ямамото поцеловал его глубоко, отчаянно, заставляя запрокинуть голову назад, и раздвинул его ноги коленом. Оба издали стон нетерпения и рубашка Такеши полетела на пол. В шуршании одежды и шумных выдохах особенно отчетливо звякнула пряжка ремня, а следом звук разъезжающейся молнии. Хаято потянул вниз растянутые домашние штаны Ямамото, а тот в свою очередь, пытаясь не разорвать поцелуя, практически сдернул футболку с Гокудеры, пока тот пытался выпутаться из джинсы.       Когда стало совсем жарко и кожа покрылась испариной, Гокудера застонал сквозь плотно сжатые зубы, откидывая голову назад. Ямамото, разгоряченный и влажный после душа, потерся бедром о его пах, тут же шумно выдыхая от того, как все тело охватила дрожь желания и нетерпения. В голове не осталось ни единой мысли и они, руководствуясь только чувствами, реагировали лишь на судорожные вдохи друг друга, прикосновения и поцелуи. Там, где они прикасались друг к другу подушечками пальцев, кожа горела, раскаленная хуже любого вулкана, раздраженная и требующая еще одного, нового прикосновения. Дыхание, ставшее совсем прерывистым и судорожным наполняло комнату, а сердце казалось вот-вот разобьется о грудную клетку от переизбытка эмоций и ощущений. Пятясь, не разбирая дороги и голодно целуясь, они все же споткнулись на пороге комнаты. Гокудера тут же рухнул спиной на мягкий ковер, утаскивая за собой Ямамото, но подниматься уже не стал: тратить бесценное время на подъем, пусть даже если кровать в паре метров от них — непозволительная роскошь, ведь дойти до нее, значит потерять немного времени, а оторваться друг от друга хоть на секунду, когда стоны становятся громче, а поцелуи все яростнее и несдержаннее просто не представляется возможным. Гокудера выгнулся, едва не вставая на лопатки, когда Ямамото запустил руку ему в трусы, проводя подушечками по всей длине. Руки у Такеши жесткие, мозолистые от рукоятки меча и постоянных тренировок, но ощущать их жар так приятно, что на все остальное плевать. Гокудера зажмурил глаза, стараясь не забыть вдохнуть побольше воздуха, но зря — Такеши коснулся губами его шеи, покрывая ее невесомыми поцелуями, спустился к ключицам, заставив Гокудеру застонать от ласки, и, выведя языком на животе Хаято влажный рисунок, Такеши обхватил губами нежную розовую головку. Гокудера тут же тихо застонал, теряясь в ощущениях, и запустил руки ему в волосы, то ли сжимая, то ли пытаясь подтянуть ближе к себе. Ямамото же мягко убрал их, окончательно стягивая трусы с Гокудеры. Почувствовав, что препятствий больше нет, Гокудера широко развел ноги, открываясь и отдаваясь, и хрипло застонал. Мир вокруг, кажется, плавился, словно восковой, стекая в размытые очертания, обжигал, пока горячие губы двигались по всей длине, лаская вместе с языком, щекоча и доставляя сплошное удовольствие. Гокудера не спускал глаз с Ямамото, разглядывая его из-под ресниц: как тот двигает головой, вылизывает пошло член, не стесняясь собственных действий; как ласкает подрагивающими руками бедра. У Ямамото дыхание тоже сбитое, а еще капельки пота стекают во вискам. После того, как он ускорил темп, смотреть на него невозможно, потому что глаза слезятся и так хорошо, что Гокудера цепляется пальцами за простыни, выстанывая чужое имя. Когда до конца остается совсем чуть-чуть, Ямамото отстраняется и Гокудера тут же стаскивает с него мокрые трусы. Такеши закусывает губу, когда Хаято ненароком задевает пальцами его член, и судорожно выдыхает. В тот момент, когда их губы наконец встречаются, брюнет прижимается пахом к Гокудере и трется, то отдаляясь, то прижимаясь. Смазка валяется около кровати еще с прошлого раза, поэтому Ямамото нашаривает ее рукой, выдавливает на пальцы и тут же касается Гокудеры. В ответ на это Хаято под ним начинает нетерпеливо ерзать, и поцелуй получается смазанным. Ямамото лишь усмехается, проводя горячей ладонью по промежности, проникает пальцами внутрь. Пусть это далеко не первый их раз, брюнет старается не причинить боли. — Давай же... — хриплый голос срывается на последнем слоге, превращаясь в громкий стон удовольствия, когда Гокудера чувствует, как Такеши начинает медленно входить в него. Он пытается ускорить этот процесс, но Ямамото держит его за бедра не давая сдвинуться. Он обожает так делать… Медленно, растягивая момент удовольствия, проникая по сантиметру, при этом иногда останавливаясь и чуть выходя. Гокудеру это всегда сводит с ума, он захлебывается стонами, царапая руки брюнета, и негромко матерится. Такеши напряженно хмурится, стараясь сдержать себя, а не сорваться до яростных толчков. Когда он наконец входит до конца, то подтягивается к лицу Хаято и целует его, настойчиво, вкладывая всю страсть в этот поцелуй, чувствуя, как парень под ним дрожит и нетерпеливо постанывает. — Еще, — хрипло шепчет искусанными губами Гокудера, оставляя красные следы на спине Такеши — Еще, — чуть громче повторяет он, выгибаясь, прижимаясь максимально близко, сжимая до одури. — Еще, — выдыхает в самые губы, обдавая их невыносимо жарким дыханием. И у Ямамото сносит крышу… Мир как-то рушится на осколки, оставляя тьму и туман в голове, когда Ямамото начинает двигаться. Оба не сдерживаясь, стонут, почти в унисон, Гокудера хрипло и протяжно, а Такеши прерывисто и коротко. Движения становятся все резче и быстрее, Ямамото закрывает глаза и старается найти руку Гокудеры. Когда ему это удается, он переплетает их пальцы и хрипло шепчет: — Вместе? Хаято отвечает так же хрипло, сжимая сильнее ладонь брюнета: — Да. На момент оба забывают, как дышать, легкие горят огнем, сердце бешено стучит, превышая все возможные нормы, единственное, что видят оба – лица друг друга. С искусанными, припухшими губами, раскрасневшимися щеками и глазами затянутыми дымкой страсти вперемешку с сумасшествием. Остается пару толчков, Ямамото чувствует, как Гокудера сжимает его ладонь и выгибается, в тот же момент оба протяжно стонут. Брюнет мягко опускается на Гокудеру, целуя его легко и нежно, тот отвечает на поцелуй, обнимая за шею и притягивая ближе. Больше всего Хаято любит вот такие моменты, когда Ямамото ложится рядом и легко улыбаясь, обнимает его, притягивая к себе. Укрывает валяющимся неподалеку халатом или покрывалом и засыпает, уткнувшись носом в макушку блондина. Но перед этим, он всегда смотрит Гокудере в глаза и шепотом произносит: — Я люблю тебя. А получив в ответ чуть грубоватое и явно сказанное нехотя, словно в одолжение, «я тоже», умиротворенно засыпает. Хаято забывается сном минут через пять, перед этим проведя подушечками пальцев по щеке брюнета и едва усмехнувшись. Уже на грани между сном и реальностью, Гокудера обзывает Ямамото придурком и собственнически закидывает на него ногу, прижимаясь еще ближе, на что Такеши мягко улыбается во сне.