Сказания блудного пса

Сухой лёд не морозит — оплавляет, но потом тронь пальцем, коснись — и ледяная статуя накренится, покачнётся и расколется крошевом, звеня почти что радостно: эй, смотри, я похожа на алмазную крошку — разве что растаю в твоих руках. Это было бы даже смешно, но Гин не улыбается, потому что её сухой лёд — он вот, рядом с ней, в шаговой доступности, как говорится, руку протяни — обожжёшься. И Гин даже не знает, надо ли это ей, не надо ли, потому что даже если не тянуться и не искать — боль точит её изнутри, плавит, крошит, сжигает... умерщвляет. Это даже не метафора, господи, хотя, быть может, как раз метафорически это было бы более прозаично. Но она правда осыпается — ночью, днём, всегда, везде, постоянно, перманентно, — пока чужие ледяные руки не смыкают её в леденящих объятиях. И вот тогда — не сухой лёд, но арктический холод пронзает её насквозь, и боль лезет наружу, как бурит сквозь кости и плоть червоточины. Быть может, кровопускание сделало бы легче, но легче, наверное, не будет, потому что... — Иди ко мне, — зовёт Рюноске, и Гин послушно опускается ему на колени, обвивает руками шею — точно такими же ледяными, как у брата — и прижимается ухом к груди. Слышит ровное: стук-стук, стук-стук, стук... — засыпает, убаюканная этим неровным биением. Её осколки любимый брат ласкает до утра, чтобы с рассветом вновь сложить воедино.