Вверх по лестнице, ведущей вниз

7. 3 октября. Писатель? Поэт? Неважно. Талант один и тот же.       Трудовые будние дни закончились, а Николая, вернувшегося в пятничный вечер, встретили в холле голоса, что были слышны из обеденной. Оставив в коридоре на вешалке сырую крылатку и шарф, юноша заглянул в комнату. При свете множества свечей за длинным столом, еще не накрытым к ужину, но имевшим закуски по поводу прихода гостя, сидели трое: Анатолий Ильич — во главе стола, в расшитой золотом жилетке, подчеркивающую стройную фигуру, и поверх в халате темно-синего цвета, Катерина Михайловна — супруга Анатолия Ильича — в легком персиковом платье и с золотыми вьющимися локонами, что ниспадали на плечи; и непосредственный гость. Роман сидел напротив Катерины Михайловны, в белоснежной рубашке, от которой был виден только воротник, и чёрном сюртуке на множестве серебряных пуговиц. Тонкие миниатюрные пальцы держали бокал с красным вином, будто лаская его, а темные глаза внимательно смотрели на повествующего Анатолия Ильича. Уже знакомая юноше трость с рукоятью-пером некой птицы висела на подлокотнике стула по правую руку. — Вы?.. Это было сказано тихо, но его услышали все, и барин прервал речь. О чём он говорил с иностранцем — это так и осталось для писателя тайной. Роман только улыбнулся, переведя взгляд на подошедшего к столу Николая. — Друг мой, присаживайтесь. Роман Станиславович приехал к нам около получаса назад, ждём Вас, — оповестил Анатолий Ильич. Юноша сел около барыни. — Познакомились на приёме с новым человеком, а мне, оказывается, и рассказать не думали, — наигранно возмутился Анатолий Ильич. Николай знал, что сказано это было в шутку.       Роман всё молча наблюдал из-за стола за писателем, а тот в свою очередь потуплено смотрел на его сюртук примерно в районе груди, не решаясь поднять взгляд хоть немного. Николай вспомнил вечер первого числа. Вспомнил свой дрожащий голос, читающий строки того, что теперь он из последних сил рвётся завершить. — Тяжело работать в Департаменте? — Нет.. — отчего-то смутился юноша. — Я просто писарь. — Если Вы не устали, так не покажете ли мне то, что написали за последние два дня? Просьба это, или же требование — Николай не знал. Его удивила уверенность иностранца, что он написал достатком именно за дни после их встречи. — Если Вы хотите.. С улыбкой кивнув, Роман взялся за трость, поднимаясь. Выпрямился, одёрнул одежду. — Рад познакомиться с вами, Анатолий Ильич, Катерина Михайловна, — он слабо склонил голову. — Спасибо за приём. — С удовольствием предоставили Вам удобства, — улыбнулся Анатолий Ильич. — Ах, господин Уайт! — воскликнула Катерина Михайловна, — Коли пойдёте читать, возьмите с собой бокал, Вы его не допили. Зачем такому вкусу пропадать? — Вы правы. Вино великолепно, благодарю, — в свободную руку Роман взял начатый бокал. — А Вы, Николай Васильевич? — посмотрела на растерянного юношу барыня. — Что я?.. — Возьмите тоже бокал. Давайте, дорогой, расслабьтесь после трудового дня! И как бы юный писатель ни возмущался, по лестнице, к покоям, он поднимался, осторожно держа свеженалитый бокал вина за тонкую хрустальную ножку. Иностранец тихо следовал за ним. Неужели Роман пришёл сюда лишь для того, чтобы выслушать продолжение этой несуразицы? Пусть он и сказал Николаю в тот вечер, что прочтённое расположило его к себе, но писателю это всё таким заурядным не казалось.       Николай вбежал в спальню и, с громким стуком отставив бокал на край стола, в спешке чиркал спичкой, зажигая свечи. Валери Уайт замер в центре покоев, плавно подкидывая в ладони серебряную рукоять трости и наблюдая за суетой Николая. Роман сделал небольшой глоток вина, наслаждаясь вкусом. Спальня была заполнена шелестом листов, перекладываемых с места на место. Писатель хватает искомые записи. — Я пришёл проститься, — раздалось у того за спиной. — Уезжаю на некоторый срок. С небольшой стопкой бумаг в руке юный писатель повернулся к нему. «Проститься? Уезжает? Но куда? Зачем?» В голове веяло множество мыслей, вопросов. Однако, спросил Николай одно: — Но.. стихотворение? Уайт некоторое время смотрел на него. Наклонился, поставив бокал на пол, и подошёл к писателю. Николай абсолютно замер. — Стихотворение.. — тихо сказал иностранец, и коснулся кончиками пальцев кромок листов, которых юноша держал перед собой. Заглянув в бумагу и пробежавшись взглядом по ветееватому почерку, посмотрел Николаю в глаза. Легко улыбнулся. — А его я успею прочесть чуть позже, в книге. Юноша, сжимая листы, нахмурился. — В какой книге?.. — В Вашей, разумеется. Которую Вы напишите. Николай некоторое время молча смотрел на своего визави: большими, серо-голубыми глазами, смотря с неким недопониманием, и этот взгляд Роман рискнул сравнить со взглядом ребёнка. От такой мысли он невольно заулыбался шире, чем напомнил Николаю о реальности. Юноша рвано выдохнул. — О какой же книге Вы говорите? Я же.. я.. — Не сможете? — учтиво подсказал Роман. Смутившись, Николай кивнул, опустив на листы взгляд. — Всё Вы сможете, Гоголь. Вы же поэт. Юноша слабо качает головой, а иностранец замечает, как его волосы, чуть завитые от сырости, плавно подёргиваются чёрным шёлком. Николай со слабой улыбкой поднял на него взгляд. Теперь именно он смотрел на Уайта с неким снисхождением, а не наоборот: надо же, писателя от поэта не отличать. Хотя, на то он и иностранец. — Я писатель. — Это неважно. — Почему же? — Талант один и тот же. — Не соглашусь.. — робко выдыхает Николай. — К тому же, и таланта у меня… Наконечник трости ударяет пол, отчего юноша замолкает перед последним словом. Не смотря на это, Роман улыбнулся. — Мне пора. — Подождите! Куда Вы уезжаете? Застыв уже на полуобороте, иностранец приподнял бровь. Сложил руки на трость. — В Германию, Берлин. — Так Вы немец.. — с долей озарения выдохнул писатель, опустив руку с листами. — Именно. Итак.. Встав ровно на прежнее место, перед Николаем, Роман выпрямил спину, отчего сделался почти равного роста с ним, и посмотрел в глаза. Писатель тоже невольно расправил плечи, чувствуя, как собственное сердце отчего-то прибавило в ритме. Лёгкий тихий полушаг, и Уайт настолько близко, что можно лицом ощутить его прохладное дыхание. А Роману было прекрасно заметно, как трепещут красивые ресницы, отбрасывая в тусклом свете тени на скулы, и как пальцы сжали листы вновь, стоило ему лишь чуть потянуться лицом к лицу юноши. — К-когда Вы вернётесь?.. — выходит невнятно, сбито, и писатель, смотря в карие глаза, молит, чтобы их владелец понял вопрос с первого же раза — повторять он напрочь не может. — Мм.. не знаю. Должен возвратиться скоро. Николая хватает только на кивок, да и тот замирает, когда чужие пальцы мягко зарываются в локоны на затылке, вызывая резкую истому — до того приятную, что ноги, казалось, сейчас же подведут окончательно; и его целуют в разомкнутые губы, заставляя рвано выдохнуть. Его губы мягко сминают, и юноша ощущает вкус вина, коего сам не сделал ни глотка. Наконец, он прикрывает прежде широко раскрытые глаза, и неловко находит покоющуюся на птичьем пере руку, слабо хватаясь за чужое запястье. Николай отвечает едва заметно, но ощущает в поцелуе улыбку Романа, а затем — соитие становится более чувственным, затягиваясь и углубляясь. Воздуха не хватает, отчего юноша сжимает прохладную руку сильнее. И, задерживаясь на пару мгновений на нижней губе писателя своими, Роман мягко отстраняется, любуясь плодами проделки: волосы, от которых он сейчас отводит руку, очаровательно взъерошены; обычно бледные губы сделались влажными и порозовели. А чего стоят эти трепещущие ресницы томно прикрытых век?.. — Wunderschön.. — выдыхает он, и Николаю кажется, что ему это вовсе послышалось. Больше не ощущая шёлка локонов под ладонью, иностранец кладёт руку поверх юношеских, что так отчаянно сжимали, и натыкается на безжалостно смятые листы. Николай уже и забыл о них: услышав шелест бумаги, вздрогнул, открыв глаза. Юноша, встречая эти взгляды и улыбку, чувствует, как тут же вгоняется в краску. — Блеск в глазах, румянец.. не узнаю́ мрачного творца, — тихо говорит Роман и мягко смеётся, оглаживая кончиками пальцев руки Николая. Этого хватает, чтобы заставить ноги юноши снова слабеть. — Вы.. — Цсс.. — юноша замолкает, а иностранец склоняет голову влево. — Вот я с Вами и простился. Желаю Вам добиться искомого, поэт. Руки писателя больше не находят опоры ни в трости, ни в руках Романа, и он вынужден слышать отдаляющиеся шаги, взирая на бокал, что остался на полу. Прошедшее было несбыточным, будто видение, и острым на ощупь, словно реальность.