Вверх по лестнице, ведущей вниз

15.2 Казусы и неоконченное дело.       Лезвие разрезает: воздух, сумерки, шерсть и кожу, плоть и позвонки… Звериное урчание мгновенно стихает. Кошачье тело, будучи уже в прыжке на следователя, глухо падает на тропу. Голова — не кошачья, а человеческая! — тихо ударяется о земь, откатившись на один широкий шаг. Голова кошки ловко превратилась в голову той трактирной бабы ровно в миг после удара меча по лохматой шее. Глаза мертвым взглядом зацепили потерявшего себя Николая; голова замерла, вежливо повёрнутая точно к нему лицом. Еще стоя к юноше спиной, Яков достает из нагрудного кармана сюртука платок. Тщательно протирает серебристую сталь орудия. Николай смотрит в остекленевшие глаза. «Если меня кто проклял, — думает он, — этот взгляд — точно взгляд моего Проклятия». Перепачканный платок, отброшенный, оседает на солому, а меч с лязгом укрывается в трости, словно и не было его. Яков, прижав трость к боку, делает несколько шагов вперед, назад… перешагивает кошачье туловище и замирает перед писарем. Они немо смотрят друг на друга. Николаю зябко: ощущение, что мужчина что-то прочесть в его глазах старается. И так голову наклонит, и эдак темнющие глаза прищурит, а потом — улыбнётся. Не от радости, а от сочувствия. — Право Вам, Николай Васильевич, — не получает отклика. — Мир многими бедственными вещами полнится, голубчик. По каждой обезглавленной твари убиваться, так и самому головы не хватит, — Яков осматривает тропу. — Это необходимо убрать, как бы неприятно ни было. Писатель, смотря сквозь следователя, не шелохнулся. «Свидетелем какого явления я стал?» Рукой в перчатке Яков Петрович хватает пучок желто-седых волос и, подняв голову, с усмешкой заглядывает в мертвые очи. — Морок рассеялся, надо же. А всего-то голову от тела отделили, — говорит тихо и, размахнувшись, кидает голову в солому, подальше от дороги. Следом, подхваченное за заднюю лапу, летит туда и кошачье тело. В этот момент Яков Гуро юноше кажется зловещим. Следователь говорит, что казусы — казусами, а дело их не сделано. — До темноты около получаса, а я, вот, вижу, черный дым из низкой трубы валит — печь только топить начали. Ну, навестим писаря нашей пропавшей персоны? — и повёл Николая к лесу. Говорил Яков ободрёно, тянул довольную улыбку, но юноша его не слушал. «Морок рассеялся, ну надо же.. Морок.. — вторил в разуме писарь, чуть шевеля губами. — Как можно в таких сумерках завидеть печной дым? В ночном лесу ничего не видно».       Взойдя на низкий шаткий порожек, Яков четырежды постучал в не менее шаткую дверь. Вокруг была абсолютная темень, и писатель, оглянувшись назад, подивился, какой яркий и острый месяц висит где-то над Диканькой. Высокий человек с худым лицом и блестящими в ночи глазами открыл хиленькую дверь. Из-за нешироких плеч скромно разливался желтый свет свечи. Яков прижал трость локтем к себе. — Доброго времени суток, — человек в ответ кивнул. — Вы, как я понимаю, Тесак? — Да, так меня зовут, — отозвался тот образцовым Полтавским гóвором. — И Вы несете службу у Александра Христофоровича Бинха? — Да. Он глава полиции у нас.. Следователь довольно улыбнулся. — Надеюсь, мы Вас не поздно потревожили. Дело-то важное. Николай выглянул из-за плеча мужчины. Тесак, подмяв губы от волнения, отводил взгляд. — Входите, — и, отойдя, впустил ночных гостей.       Хата в свете одинокой свечи казалась ниже, чем была в действительности; убранство — несуразное, а пол оказался усыпан грязным опилом да щепками осины. Тепла от едва затопленной печи не было и, верно, не будет. Яков, изучив хату несколькими шагами, замер против Бинховского писаря. — Меня зовут Яков Петрович Гуро, и я — старший следователь в Третьем отделении императорской канцелярии. Прибыл я в ваше село с целью поимки убийц, — глаза в полумраке сверкнули. — Известите, куда запропастилось Ваше начальство. Тесак по-глупому открыл рот, затем закрыл и покачал головой. — На коллегию он отбыл. Уже суток как четверо прошло.. — На какую такую коллегию? — Да ведь.. они каждые два годовых сезона собрание проводят. — Любезный, кто "они"? - понизил голос. — Главы полицейских местных управлений! — на выдохе прохрипел Тесак, чувствуя недовольство следователя, тучей повисшее над ним. — Они там, кажись, важные отчеты пишут и сверяют.. Яков Петрович иронично усмехнулся, скользнув взглядом по Николаю. — Неужто эти мелкие сошки аж коллегии устраивают. Прямо в жандармерию играют, — тихо протянул мужчина насмешливым тоном, будто ни к кому не обращаясь. Тесак покривил лицо. — Что Вы, господин дознаватель, так о Александре Христофорыче сказываете? Он человек умный, не мелкая сошка! — А что же этот умный человек перед прибытием нашим упорхнул и хоть на коре берёзовой нам депешу написать не додумался? — голосом пригрозил Яков. Глаза начинали метать искры от отблеска свечи. Тесак хлопнул себя по бокам. — Депеша.. — снова хлопнул, — была же депеша, — роется в карманах потертых брюк. — Ох, Господи, забыл ее Вам вручить! — Вы, молодой человек, хранитель особеннейшего головотяпства. Никогда не гордитесь этим, — кольнул следователь, принимая измятый, единожды сложенный лист. Николай не хотел слышать их разговор. Не хотел ощущать колкость Якова в отношении провинившегося юноши. Не хотел видеть лохматую, виновато понурую голову. — Пойдемте, Николай Васильевич. А Николай Васильевич не сможет уснуть всю оставшуюся ночь.