будь потише, хён

Чонгуку нравится в Америке. Он фотографирует во время полёта, фотографирует по пути из аэропорта в отель, старается вести себя не слишком вызывающе, но при этом на уровне, радуется разговору с фанаткой и встрече со знаменитостями. И даже запрет на алкоголь не становится чёрным пятном на общем фоне щенячьего восторга. Ну, подумаешь, шампанское. Яркое, сладкое, искрит. Тэхён напротив вон тоже искрит. Золотом. Красивый. Чонгук залипает, не может удержать за зубами язык. Передразнивает. Тэхён улыбается со смешком, трясёт своими мягкими волосами-завитушками, говорит «будь потише». Чонгук за камерой издёргался уже весь, а он ему «потише». Как тут потише, когда откатали, отыграли, можно отдохнуть. «Свобода», думает Чонгук, и вкус этой самой свободы пьянит не хуже, чем всё то, что произошло с группой за последние дни. А ведь скоро домой. Скоро новое расписание, новогодние праздники, суета. Тэхён заканчивает обращение, благодарит весь мир за возможность оказаться здесь, проскальзывает за объектив. Чонгук думает — ух ты, думает — хорошо, что уже встречаемся, не надо больше ходить вокруг да около. Тэхён в отместку бьёт его по руке. Рубашка на нём сомнительная, просторная и белая, как парус, вплетённый в мачту, болтающаяся без ветра, с запахом порошка. На голое тело. И джинсы эти светлые. Чонгук говорит: — Пойдём уже. И Тэхён ободряюще машет парням рукой: — Мы спать. Спокойной ночи. Афтепати растягивается без малого на часы. Королевских размеров кровать в отличие от общажной не скрипит, что, впрочем, быстро поправимо. Из освещения только приглушённые ночники над тумбочками: тёплый бутылочно-оранжевый свет мягко рассеивается по комнате, поигрывая тенями и прячась по углам. Тэхён валится поверх покрывала, Чонгук — поверх Тэхёна. И все довольны, всем хорошо. Чонгук миролюбиво сопит, уткнувшись носом в чужое открытое плечо, и гладит подушечкой большого пальца островок кожи чуть ниже талии, прямо над косточкой. Как же, блин, легко с него сползает одежда. Непозволительно легко. — Хён, — глухо зовёт Чонгук, прильнув губами к уху. Тэхён реагирует мурашками. Это так мило. Тэхён вообще милый до жути. Невозможный весь, запрещенный в некоторых штатах. — М-м? — Ты только не засыпай. — Не буду, — Чонгук не видит, у него перед глазами смятые пепельно-серые полураспрямившиеся кудряшки, перед губами — мягкий прохладный краешек мочки, но слышит, как тот улыбается. По голосу Тэхёна — густому, медовому, басовитому — всегда слышно, если он улыбается. Чонгук откровенно кайфует. Отлично же, когда всё самое нужное под рукой. Под руками. Кстати об этом. Тэхён на первое недвусмысленное касание реагирует шумным вдохом и волной дрожи. Чонгук повторяет, но уже медленнее — трётся о бёдра своими в точно таких же светлых рваных джинсах. Никто и никогда его не предупреждал, что так просто может быть ещё и так круто. — Хён, — произносит он с характерным, как ему кажется, для возбуждения хрипом, стараясь максимально отвлечься от светлого пушка на карамельной коже, — ты только это. Будь потише. Чонгук сглатывает, когда член Тэхёна, ничем кроме джинсов не стеснённый, отчетливо дёргается под тканью. Он чуть приподнимается и накрывает стояк ладонью. Отлично, блять. Пиздец просто. Никакого исподнего на Тэхёне, разумеется, не предусмотрено. Когда только успел избавиться? В ответ на невысказанный вопрос тот поддаётся руке со стоном — рубиновым, пряным. Глазища огромные, чёрные, затягивающие водоворотом галактик. Чонгук снова сглатывает — страхово-то как. Охуенно. Он спрашивает: — Думаешь, кто-то ещё что-то снимает в соседней комнате? Тэхён фыркает: — Молись, чтобы нет. И правда. Лучше бы нет, конечно. В такие моменты Чонгук готов продать кому-нибудь — можно даже с аукциона, с ярлычком качества, основной информацией мелким шрифтом, только по сути — своё воспалённое воображение и слегка подредактировать искажённую картину мира, потому что от мыслей типа «вот бы иметь ещё одну пару рук, чтобы одновременно трогать Тэхёна повсюду» и «хочу, чтобы от одного моего взгляда на нём одежда таяла», или вот ещё — последнее, но не менее стрёмное: «вот бы мы были собаками, чтобы Тэхён — обязательно какой-нибудь дико милый корги, и по запаху бы было понятно, что мой, что никому нельзя, нельзя и всё, мой корги, моё», хочется провалиться под землю. К своему стыду Чонгук даже однажды рассказал об этом Тэхёну. Что потом было — словами не передать. Если вкратце: Тэхён рассказал Чимину, тот — Юнги, ну а от Сокджина узнали все остальные. Чонгук обиделся и игнорил их почти час — всеми признанный и всеми замеченный максимум. Дольше не получилось. Поэтому теперь, когда Чонгук ни с того ни с сего подвисает на время и смотрит в одну точку, сосредоточенный и нахохлившийся, как воробей, Тэхён дразнит его без намека на зазрения совести: «Чонгуки, приём? Ты что, снова представляешь нас собаками? Господи ты боже мой». Вот бы спрятать Тэхёна в шкатулку и никому не показывать. Особенно сейчас. Особенно когда тот гнётся, гнётся сильнее, раскрываясь, и вместо полноценного громкого стона мычит в прикушенные губы. Тихий, послушный, ни разу не щадящий. Чонгук сдерживает в себе всё, что только можно сдержать. Расстёгивает пуговицу на тэхёновых светлых джинсах, молнию — ровно до середины, не полностью, не до конца, позволяет головке показаться над поясом и давит на уздечку большим пальцем. Тот всхлипывает, а Чонгук мгновенно теряет контроль над ситуацией. Вытянувшись на руках — чёлка липнет к вспотевшему лбу, и Тэхён, заметив, заботливо её поправляет, — он провозит стояком по чужим бёдрам и механически повторяет до тех пор, пока у обоих не сбивает ритм дыхания. В масленом взгляде читается требовательное «ещё». Чонгук знает, что хорош в поддержке на руках. Со стороны, наверное, смотрится потрясающе. Никто ещё не жаловался. На кровати, правда, устойчивость слабее, ладони утопают в воздушной приветливой мягкости покрывала, а взгляд рассеивается в приятном полумраке. Тэхён тоже приветливый, и губы у него мягкие и приятные — податливо открываются с беззвучным стоном и гостеприимно пропускают чужой язык, пока Чонгук совершает магические, просто волшебные какие-то движения тазом, создавая между их телами трение. Поздно, наверное, думать, как бы в итоге не прожечь своим трением это самое покрывало. Зато мысль о музыке вклинивается как раз кстати. Классно заниматься сексом под музыку. Включать её на полную мощность портативной колонки, чтобы за пределами комнаты грохотало, вибрировали пол и стены. Музыка это вообще круто. Чонгук её обожает. Сев на пятки, он стягивает через голову футболку и как-то растеряно следит за вздымающейся и опускающейся грудью Тэхёна, руками, опустившимися на чонгуковы напряжённые колени, тонкими запястьями и пальцами, фантомно поглаживающими его через плотную джинсовую ткань, не позволяющую толком ощутить прикосновение. Чонгук откровенно злится, когда думает, что за день Тэхён неоднократно может также прикоснуться не только к нему. Конечно, к нему — всегда по-особенному трепетно, но не в этом дело. Его тактильность неуправляемая, она сродни инстинкту. У Чонгука тоже такое бывает. Не с тактильностью только — с ревностью. Тэхён даже называет его иногда «ревнивая задница». Она инстинктивная, и то, что его — только его. Собаки, помните? Так это работает. Чонгук недовольно сопит и опять зависает. И даже сползшая к пупку рубашка не спасает. Тэхён неловко ерзает под ним, придавленный весом и чужими тяжёлыми мыслями, и наконец вздыхает. — Они там все натуралы. — Не доказано. — Да прекрати, — Тэхён фыркает, даже не пытаясь подняться, закидывает руки над головой, скрестив запястья, провоцируя очередные пенящиеся всплески белого на фоне матово-кремовой кожи, и выглядит при этом как восходящая звезда порно-индустрии. Чонгук от этого только сильнее хмурится: — Я тоже когда-то считал себя натуралом, а потом ты такой «привет, я Ким Тэхён, давай будем друзьями» и всё. Всё. Посмотрите на него теперь. В штанах тесно от одного вида. Тэхён посмеивается, прищурившись: — Лучше «спасибо» скажи. — Спасибо, — недовольно отзывается Чонгук. — Пожалуйста, — кивает тот и, похлопав ресницами, прицокивает языком. От его оценивающего залипнувшего взгляда Чонгук разгорается внутри, будто ракета. Срабатывает чётко, командный режим. Правильно, зря он, что ли, качается. Выражение глаз у Тэхёна что-то среднее между жадностью и гордостью. Отлично, думает Чонгук, а ещё думает — взаимно. И наклоняется. Сползает вниз, будто на рельсах, аккуратно вжимается губами в поджавшийся от щекотки живот, забирается рукой под рубашку, успокаивая, считая вдохи — и свои, и Тэхёна. Накрывает губами головку, лижет языком и дует, с трудом удерживая чужое тело параллельно матрасу. Тэхён награждает тихим и частым дыханием, мычанием и пробивающимся из груди котячным мурчанием. Такой милый, ей-богу. Чонгук собирает языком предэякулят, пропускает за щёку, потом за другую, и, стянув джинсы с тазовых косточек, широко лижет свои пальцы и чужой член. Он со стопроцентной уверенностью знает, что Тэхён хочет всего и сразу, чтобы полноценно и почувствовать целиком. Но Чонгук тащится, откровенно тащится от этих светлых джинсов. Весь день ему покоя не дают. И рубашка эта. И завитушки. Чонгук одним плавным движением возвращается в стойку на руках, всем своим телом, как волной, прокатываясь по телу Тэхёна, с мутной пеленой в глазах и горьким вкусом на губах. Спрашивает с ухмылкой: — Скучал по мне? — и ощущает ответный тычок под рёбра. Тэхён разводит ноги, приглашает, и в любой другой ситуации это бы сработало как спусковой крючок и красная кнопка, но в данный конкретный момент Чонгук качает головой, утыкается лбом в угловатое плечо, выдыхает жаром из-за сыплющихся на него укусов, в шею, линию челюсти, ухо, венцом — развязный поцелуй. Тэхён зажмуривается и стонет ему в рот. Их руки, спутываясь узлом, одновременно пытаются расстегнуть джинсы Чонгука. Получается. Аллилуйя. И даже Тэхёна удаётся выпростать из рубашки. Теперь только кожа цвета топлёного молока и светлые полурасстёгнутые джинсы. Красивое сочетание. Чонгук даже говорит об этом. Типа «вау» и «крутяк». — Издеваешься, да. Хочу кожа к коже, — Тэхён сжимает в ладони его член, дёргает вверх-вниз кулаком, прижимает к своему и запрокидывает голову, светя открытым горлом, и от этого — всего — Чонгука ведёт по-страшному. Пятна ещё эти жёлтые и голубые перед глазами. Говорит: — Подожди. Давай сначала так. И Тэхён соглашается. Не то чтобы у него вообще есть выбор. Ерзает по покрывалу, всхлипывает, когда Чонгук, разогнавшись, толкается в его кулак, проезжаясь по члену. Без смазки выходит хреново. Тэхён то и дело вынужден отнимать и облизывать ладонь. Чонгук, глядя на него, рычит и матерится. Остаётся надеяться, что хёны действительно перестали снимать. А иначе за всё, что происходит дальше, придётся как-то объясняться. Чонгук решает, что так больше продолжаться не может. Тэхён стонет и говорит «ай, блять». Потому что правда ай. И блять. Чонгук сдавливает пальцы на левом боку, после гладит и кладёт ладонь на живот — тёплый, трогательный и всеми любимый. И опять сползает лицом к бёдрам. И берёт в рот, придавливая головку языком. Тэхён, не сдерживаясь, стонет в голос. Громкий, идеальный. — Сейчас, сейчас, — предупреждает Тэхён, прежде чем прикусить собственные пальцы. Хитрый ход, но Чонгук хитрее. Честно пытаясь замаскировать сытое урчание под сталь, он одобрительно кивает: — Кончи для меня. Вот так. — Придурок. Я же испачкаю одежду. — Ага, — выпрямившись, Чонгук влипает взглядом в расхристанного Тэхёна, совершенно расфокусированного, офигенно красивого. Вероятно, идея посетила его с первого взгляда, втемяшилась в голову и не давала покоя непонятным зудом, но полностью сформировалась только сейчас. Точно. Карамельная кожа, светлые спадающие на бёдрах джинсы. Чонгука развозит от одной мысли, что Тэхён их обкончает. Нетерпеливо стряхивая чёлкой, он наклоняется, чтобы тот удобно обвил рукой его шею, запустив пальцы в тёмные влажные волосы на затылке и чуть оттянув: — И мою тоже, хён, будь любезен, испачкай. Дважды просить не надо. Наблюдая за вакханальной расправой, Чонгук думает — клёвое всё-таки сочетание. А Тэхён, отдышавшись, снова тычет его в бочину. — Ну, а теперь, теперь-то можно сделать это по-нормальному? С такой предъявой, будто обычно Чонгук ему не разрешает. — Нужно, хён. — И что, даже смазка есть? — приподнявшись на локтях, Тэхён недоверчиво заглядывает на него из-под пушистой чёлки; волосы мокрые на висках, грудь в испарине и… и не только. «Свобода», думает Чонгук, а вслух говорит: — Обижаешь.