монреаль

Минхен наливает себе виски прямо при нем и ни капли не стесняется, даже не пытается хоть каким-то образом все происходящее прикрыть. Так Донхек понимает, что они на равных; Минхен медленно отпивает темно-медную жидкость, и его кадык заметно дергается при каждом глотке. Донхек от нервов уже все губы искусал, но у него так бывает. Он боязливо немного присаживается на самый краешек кровати, вытягивает вперед ноги в ярко-желтых гольфах и упирается ладонями в мягкое атласное одеяло за своей спиной. Он думает, что Минхен принимает какое-то важное решение прямо сейчас, но он только допивает свой виски, снова кладет в рот тонкую сигарету, зажимает кончик губами и вздыхает тяжело, как обреченный. За его спиной – длинные полки книжного стеллажа; целая гамма толстых и тонких корешков – черные, темно-синие, винно-бордовые. Донхек хотел бы однажды прочесть каждую из этих книг. В доме есть прислуга, которая регулярно снимает все книги и протирает полки от пыли, но даже в такие деньки Донхеку не разрешается к ним прикасаться. Ему вообще нельзя трогать ничего, что принадлежит Минхену, и это для него очень странно – они ведь, как-никак, семья. В семье все общее, разве нет? Когда Донхек жил с остальными брошенными детьми, ему можно было брать их вещи, но он не особо к ним тянулся; больше всего он уважал личное пространство Джемина – только издали поглядывал на его застиранные маленькие футболочки, наточенные до остроты карандаши, наброски на листах бумаги, которые с большим трудом удавалось достать. Донхеку почему-то чертовски интересна была именно его жизнь, но даже тот интерес не сравнится с нынешним. Ему буквально хочется порыться в каждой тумбочке в этой комнате, перебрать все документы, нырнуть с головой в огромный вещевой шкаф, даже заглянуть под уголок ковра – ну а вдруг там тоже что-то важное. Минхен выглядит как человек, у которого много секретов. Донхек до дрожи в своих угловатых коленках хочет раскрыть хотя бы один. – Наверное, ни в одной из существующих реальностей я бы не был твоим отцом, – подает голос Минхен, когда Донхек уже почти засыпает, отстраненно глядя в одну точку на ковре. – Ты очень красивый. Не думаю, что у меня мог бы быть такой сын. – Помолчи, а? – Донхек издает тихий измученный стон, а затем медленно поднимает на него взгляд: Минхен по-прежнему сидит на краю стола, вертит в руках пустой стакан из-под виски и почему-то с тоской улыбается. Донхек мысленно отмечает, что у него очень печальная улыбка. И он всегда так легко напивается. – Любоваться мною собрался? Донхек вздыхает и поднимается с кровати; подходит ближе, останавливаясь всего в одном шаге от Минхена, и боязливо кладет дрожащую руку ему на предплечье. Ткань его рубашки холодная, но кожа – теплая-теплая, почти горячая. От Минхена ощутимо пахнет выпивкой, но этот запах почему-то не кажется Донхеку неприятным. Он осторожно стискивает пальцами минхеново предплечье и заглядывает ему в глаза, кивая в сторону кровати. – Поспать тебе нужно. Минхен усмехается, но кивает и сам встает со стола. Оборачивается – наверное, думает про оставшуюся работу, – и машет на нее, неторопливо идя вперед; как будто надеется, что Донхек отпустит его руку, но сам вырываться не спешит. Забирается на кровать, даже не откидывая одеяла, и расстегивает несколько верхних пуговиц на рубашке; потом поворачивается к Донхеку, который, замерев, едва ли не бездыханно стоит над ним, и снова улыбается этой своей печальной улыбкой. – Может, и собрался, – Донхек в ответ на это поджимает губы, качает легко головой и осторожно отпускает минхенову руку. Минхен какое-то время отстраненно и задумчиво поглядывает на свою ладонь, а когда Донхек собирается тактично удалиться, тут же смотрит ему вслед. – Приляг со мной. Донхеку не по себе, но он боится ослушаться, а потому просто медленно залазит на самый край кровати, лицом к Минхену, и чувствует, как перестает подчиняться его онемевшее от страха тело; как оно становится совсем безвольное и чужое. Желтые гольфы сползают почти до щиколоток, мятая футболка задирается на пояснице, и оттого так холодно, но одновременно с тем Донхека бросает в жар. Минхен крутит пальцами цепочку на шее, нащупывает маленький крестик и смотрит в потолок; Донхек – на его задумчивый профиль. И кусает костяшки. Отчего-то ему очень нервно – так, что тяжелый ком скручивается в солнечном сплетении и дышать становится почти невмоготу. Он очень сильно хочет стать невидимым хотя бы на одну минуту. – Я не лгу и не пытаюсь тебе понравиться, – тихо, почти шепотом произносит Минхен, а Донхек просто наблюдает за тем, как плавно поднимается и опускается его грудная клетка; он считает каждую складку на мятой минхеновой рубашке, следит за его аккуратными длинными пальцами, лишь бы только не думать о чем-то более глубоком и важном, что (в действительности) бушует у него внутри прямо сейчас. – Просто пытаюсь сказать, что мне стыдно из-за того, что я не могу дать тебе все, чего тебе хочется. – Ты пьяный и на самом деле так не думаешь, – Донхек хмурится и дует губы, как ребенок. Минхен тихо усмехается. – Может, и так. Они снова лежат в тишине. Донхек только изредка шмыгает носом и перебирает пальцами мягкое атласное одеяло. Хоть он и ненавидит Минхена, в нем есть некоторые мелкие особенности, которые не могут не нравиться; например, то, как он улыбается только одним уголком губ, когда не хочет показаться угрюмым. Или как он морщится по утрам, когда насыпает слишком много сахара в свой черный кофе; или как он пахнет. Особенно как он пахнет. Донхек не знает, что это за магия, но он очень сильно хочет пахнуть так же. Зачастую его пугают подобные мысли, но он никуда не может от них деться. Может, это и хорошо, ведь он думает о Минхене как о ком-то близком. Донхеку даже кажется, что он может пить с ним из одной чашки, курить одну сигарету на двоих, спать в его кровати и носить его одежду. Просто потому, что ему так хочется. А хочется ему или нет, он пока не может понять. – Я бы хотел, чтобы ты перестал смотреть на меня так, словно я – причина всех твоих бед, – Минхен медленно поворачивается к нему и заглядывает прямо в глаза, продолжая вертеть серебряный крестик в пальцах. Донхек почти закусывает краешек одеяла, как испуганный страшной историей ребенок, но взгляда не отводит. – У тебя ведь было счастливое детство, разве нет? – Я был счастлив, пока не попал сюда, – Донхек пытается быть хладнокровным, как и всегда, но почему-то именно сейчас у него внутри что-то трещит по швам. Пьяные люди чаще всего говорят правду; он боится того, что Минхен может ему сказать. Тот в ответ только усмехается и тоже поворачивается к нему – так, чтобы они оказались лицом к лицу; почти запредельно близко. Донхек забывает дышать, но мысленно повторяет, как мантру, одно и то же. Они – близкие. Он не должен быть смущенным или напуганным. Минхен молчит, больше не улыбается; в его глазах ничего нельзя прочитать. Но Донхек спотыкается взглядом о его лицо, его черты – аккуратный точеный нос, острые скулы, почти идеальной формы бледно-винные губы, глубокий взгляд. И правда, Донхек никогда не смог бы оказаться его родным сыном. В себе конкретно он ничего привлекательного не видит; а что у Минхена в голове творится – черт его знает. Но если он все же пьян, быть может, он честен? Его слова не дают Донхеку покоя. – Ты красивый, – повторяет он снова, медленно выдыхая, и его теплое дыхание едва-едва касается донхекова лица. Кажется, что он готов вот-вот протянуть вперед руку и коснуться его волос, лба или губ, но не делает этого. – Подарок и наказание одновременно. Донхек в этой маленькой борьбе сдается первым и разрывает зрительный контакт, приподнимаясь на кровати. Минхен не пробует его остановить, но следит неотрывно за каждым движением, даже когда он встает и отходит к двери. У Донхека сердце колотится как сумасшедшее. – Засыпай, – говорит он напоследок дрожащим голосом и быстро ныряет в коридор.

.

Следующим утром Суен встречает его беспокойным взглядом, но ничего не спрашивает, и Донхек за это ей искренне благодарен. Он всю ночь не мог сомкнуть глаз, потому что бесконечно думал о том, как там Минхен через несколько комнат, через несколько тонких стен от него. Он смог уснуть или нет? О чем он думает? Ему все так же грустно, как было? Донхек вертелся без конца на кровати, мял беспорядочно одеяло ногами, нырял с головой в воспоминания, а как выплыть – не знал. Сейчас он сидит на кухне, ест тост с джемом, запивает его апельсиновым соком и листает учебник по математике. У него сегодня контрольная, а за ночь он успел все забыть. Суен возится где-то в гостиной – кажется, смотрит какое-то реалити-шоу и немного протирает пыль, потому что она ужасная чистюля и просто терпеть не может любой беспорядок. Донхеку нужно ехать в школу через двадцать минут. – Доброе утро, – Минхен появляется на кухне так внезапно, что Донхек едва ли не проливает на себя сок. Он отставляет в сторону стакан, медленно поднимает взгляд и следит за каждым минхеновым движением: он потягивается, достает с верхней полки над столешницей пачку хлопьев, почесывает затылок, потирает глаза и зевает. На нем теперь помятая пижама, которая на самом деле лишь белая футболка и спортивные штаны, и сам он жутко растрепанный; Донхек, пожалуй, еще ни разу не видел его таким домашним. – Как спалось? Он оборачивается, и Донхек замирает, сталкиваясь с его взглядом. «Ты красивый». – Н-нормально… – лжет он, спеша опустить взгляд обратно к учебнику. Минхен заливает холодным молоком свои хлопья, тыкает на какие-то кнопки на кофеварке и в конце концов садится напротив. Он ест, периодически поглядывая на настенные часы, но чаще – на Донхека, который отчетливо чувствует на себе его пристальный взгляд и не знает, куда от него деться. Он листает страницу за страницей, внимательно вчитывается в формулы и повторяет их шепотом, бормоча. Когда он, не выдержав, отрывается от предпоследнего абзаца, то видит, как пристально Минхен следит за его губами. Иногда мы залипаем на какую-то мелочь в человеке напротив, задумавшись о чем-то своем, и продолжаем смотреть даже тогда, когда нас уже разоблачают. Донхеку самую малость неловко, но он не отворачивается – подносит к губам стакан, допивает остатки своего сока, вытирает рот тыльной стороной ладони и поднимается с места, закидывая учебник в рюкзак, а рюкзак – на плечо. «Больше бы ты молчал, Минхен, больше».

.

– Ему сегодня не нужно на работу? – хмурясь, спрашивает Донхек, когда машина трогается с места. Его рюкзак покоится рядом на заднем сидении, а в салоне привычно пахнет кофе с корицей. Их молчаливый и скромный водитель, Чон Юно, любит пить его по утрам, ожидая. – Не поверишь, но иногда у него бывают выходные, – настроение у Юно сегодня приподнятое – это видно по тому, как он усмехается, выруливая на шумную дорогу, и постукивает пальцами по рулю в такт тихой попсовой песне по радио. Донхек кивает, задумчиво закусывая губу, и неотрывно следит за уже знакомыми улицами, мелькающими за окном. – А что такое? – Да просто, – Донхек вздыхает, принимаясь бесцельно залипать в телефон. – Он из-за этого вчера и выпил, как я понял. Юно как-то резко мрачнеет и украдкой смотрит на него в маленькое зеркало. – Снова пьет? Донхек хмурится. Снова? – Да не сильно, – отмахивается он, когда они уже подъезжают к школе. – Просто жутко странно ведет себя, когда напьется. Забей. Учиться остается чуть меньше месяца, так что школа сейчас больше напоминает Донхеку тихое местечко, куда можно регулярно сбегать от реальности. Не считая всех контрольных и тестов, учиться сейчас довольно легко – материал ненавязчивый и не нудный, на занятиях Донхек больше поглядывает в окно на цветущий солнечный май, чем слушает, но все равно прекрасно воспринимает каждое слово. Он считает деньки до своего шестнадцатого дня рождения, хоть и толком не понимает, зачем. У него нет друзей в школе, но ему это не особо мешает. Он не думает, что друзья играют большую роль в его жизни, ведь ему комфортно в одиночестве. А когда он возвращается домой, Суен ждет его в гостиной с большим ведром попкорна и глупыми комедиями, которые они смотрят до глубокой ночи, Донхек спит около трех часов и впоследствии чувствует себя крайне подавленным. Это стандартный сценарий, по которому все происходит по вторникам и пятницам, но в эту пятницу все оказывается совсем иначе. Донхек открывает дверь и не слышит привычного девичьего смеха из гостиной; вместо него – абсолютная, почти пугающая тишина. На улице совсем немного до заката, потому что Донхеку пришлось задержаться на дополнительных занятиях. Он разувается, бросает рюкзак прямо в прихожей, разминает затекшую шею и неторопливо направляется в сторону гостиной. – Нуна? – зовет он, оглядываясь по сторонам. – Суен-нуна? – Ее нет, – отвечает ему негромкий голос, когда Донхек переступает порог гостиной. Он вздрагивает и спотыкается взглядом о Минхена, который сидит на диване в своей прежней одежде и сосредоточенно набирает что-то на ноутбуке. На нем идеальной формы очки, а в губах зажата истлевшая сигарета. Кажется, он крайне сосредоточен. Окна в гостиной распахнуты настежь, так что сигаретный дым выветривается довольно быстро. – Ты чего так поздно сегодня? Юно где-то задержался? – Я уже месяц так приезжаю, – фыркает Донхек непринужденно, как будто между ними двоими совсем не искрится воздух, и садится в одинокое кресло возле журнального столика. Минхен медленно поднимает на него взгляд и смотрит пристально сквозь плотные стекла очков. – Ты просто всегда в это время на работе. – Ах, да, – согласно кивает Минхен, закрывая ноутбук и откладывая его в сторону. Донхек молча смотрит на него. – Ну так чем займемся? – Мне нужно готовиться к контрольной. – Что за предмет? – Химия. – Я могу помочь, у меня было отлично с химией в школе. – С каких пор ты такой услужливый? – не выдерживает Донхек, шумно вздыхая. Минхен сглатывает и отводит взгляд, но, вроде бы, не злится – просто не знает, что должен сказать. – Тебе же всегда было плевать на то, как я учусь и чем живу. Кажется, что ты бы узнал самым последним, если бы меня избили до полусмерти где-то в переулке вечером. Ты бесчеловечный, жестокий и думаешь только о себе. Почему ты пытаешься быть хорошим отцом, когда я уже знаю, какой ты на самом деле? – Потому что я хочу, чтобы ты остался! – не выдерживает Минхен, повышая голос и снова заглядывая Донхеку в глаза. Донхек замирает, приоткрыв рот, и откидывается на спинку кресла; все его тело как будто бы каменеет. Минхен раздосадовано вздыхает и почесывает затылок, стараясь смотреть куда угодно, но только не Донхеку в глаза. – Я – твоя семья, Донхек, хочешь ты этого или нет. Через пару лет я смогу тебя отпустить, и тогда ты сам решишь, куда тебе податься, но пока… ты должен быть рядом. Донхек медленно выдыхает, стараясь заглянуть ему в глаза. – Я должен? – тихо переспрашивает он и заранее знает, что Минхен не ответит. Он и так ему уже слишком много сказал. Теперь читать его гораздо проще. Донхек вздыхает и поднимается с кресла, чтобы вернуться в прихожую и забрать свой рюкзак. Минхен молча и непоколебимо смотрит ему вслед. – Ладно. Химия так химия. Поднимайся ко мне в комнату, у нас много работы.