монреаль

Донхек теперь всюду прячется. Дома – от Минхена, перед которым крайне стыдится за слишком сильную податливость и открытость своего тела и своих мыслей. Донхек старается не сталкиваться с ним лицом к лицу, а уж тем более не находиться в какой-либо запретной близости от него; потому что дыхание Минхена, его запах и то, как он умеет смотреть, – все это оказывает на Донхека крайне негативное влияние. Да он буквально варится в адском котле каждый раз, когда завязывает Минхену галстук (теперь он просит делать это каждый день), передает в его руки чашку обжигающего кофе, нечаянно сталкивается с ним за поворотом в коридоре или даже просто случайно заглядывает в глаза. Эта близость губительна, и из нее явно не выйдет ничего хорошего. В этой школе Донхек боится людей. Это странно, ведь прежде он всегда их очень любил – мог подуть на их разбитые коленки, прочитать им сказку перед сном вместо воспитателя или поделиться своим печеньем после обеда. Донхек никогда бы и подумать не смог, что люди могут платить за хорошее плохим. Но это – то, что происходит с ним прямо сейчас. – Эй, как там дела с твоим сочинением по литературе? – Ли Джено, местный задира и хулиган, несильно бьет Донхека по макушке толстенным учебником, подбегая к нему в коридоре во время перемены; он так привлекает внимание. – Уже готов его мне отдать? Донхек осторожно смотрит на него, до боли в костяшках вцепившись в лямки рюкзака. Джено выше его почти на две головы, а еще гораздо, гораздо шире в плечах. Ну а в силе его рук Донхек теперь усомниться не смеет – убедился в ней еще три дня назад. Словом, с Ли Джено ему не тягаться, даже если очень сильно захотеть. Рыбка попалась на крючок. Маленькая, беззащитная рыбешка. Вот только здесь не море, не река и даже не пруд – так, тесный стеклянный аквариум. И если в стенах школы Джено один, то за их пределами – совершенно другой; Донхеку довелось с ним свидеться однажды, и поверьте, того, второго Джено, лучше не знать. Совсем. Пока Донхек постепенно уходит в себя, Джено наклоняется и негромко, так, чтобы было слышно только им двоим, произносит: – Не принесешь завтра – отпинаю по почкам. Уяснил? Донхек бегло кивает, и Джено, напоследок похлопав его по плечу, устремляется прочь по коридору. Единственный друг Донхека в школе – это Ренджун. Он из Китая, его настоящее имя довольно трудно произнести правильно с первого раза, он очень незаметный и скромный, а еще, похоже, без ума влюблен в Джено. Только вот у того своя компания – девушка, по которой тащится вся школа, и клевый лучший друг, которого Донхек еще ни разу не видел, потому что тот постоянно прогуливает. Иногда, когда они о чем-то разговаривают, а в класс заходит Джено, Донхек не без сочувствия замечает, как тускнеет ренджунов взгляд, становясь совсем тоскливым и пустым, и как сам Ренджун окончательно теряет нить диалога. Ренджун днями сверлит глазами одного и того же человека, который наверняка даже не знает его имени, а потом идет и напивается дешевым пивом, наверное, полагая, что эта дрянь способна вымыть все его отвратные чувства изнутри. Ренджун любит, а его – нет. Вот и вся вам грустная сказочка. – Я боюсь его, – вслух решает Донхек, когда они вместе идут на ланч. – Я думаю, что не боюсь, но это на самом деле не так. Я никогда не был трусом, но… но что будет, если в следующий раз он ударит меня сильнее? Ренджун вздыхает и пожимает плечами. – Быть может, ты ударишь в ответ? Донхек смотрит на него с немым сомнением. – Ты сам-то смог бы дать ему сдачи? Ренджун молчит. У него, вообще-то, свои причины, но. Донхек кивает сам себе – «Я так и знал». В кафетерии он среди всей качественной и дорогой еды выбирает обычный рамен – Минхен, если бы узнал, наверняка просто покраснел бы от злости, поэтому Донхек в какой-то мере делает это назло. И самую обыкновенную школу, а не какую-то элитную гимназию для богатых детишек, он тоже выбрал сам – странно только то, что Минхен ему позволил, а не отдал туда, куда сам захотел. Ест Донхек с завидным аппетитом, потому что занятия изнуряют его по всем параметрам; он смотрит на Ренджуна, который сегодня кислый совсем, необычайно грустный, и не знает, должен ли его как-то подбодрить. Кажется, что Донхек давно забыл, как нужно общаться с друзьями. Ренджун пьет розмариновый лимонад и смотрит в окно. Вне школы он далеко не такой хмурый – может и на скейте покататься в парке, и в кино Донхека позвать после занятий, и надругаться над каким-то заброшенным зданием, нарисовав баллончиком несколько граффити на кирпичной стене. Кажется, что за пределами дома, сада, машины с разговорчивым Юно – совершенно иной мир для Донхека; в этом мире больше свободы, а потому и больше опасности. Здесь, в этом мире, можно в любой момент ждать ножа в спину и не знать, от кого. И все же этот привычный маршрут от дома до школы и обратно – лишь маленький островок для Донхека, настоящий мир совершенно иной. Минхен не очень много рассказывает о своей жизни, но из его редких историй можно сделать вывод, что он исходил вдоль и поперек едва не весь земной шар. Он родился в Канаде и с раннего детства путешествовал так много, что Донхек не может и представить – он-то свои беззаботные ребяческие деньки провел в четырех стенах, часто неприветливых и серых. Дорога от дверей школы до машины с недавних пор кажется Донхеку настоящим адом – чтобы увидеть Юно, ему сначала нужно свернуть за угол и выйти к проезжей части; за отведенные несколько минут может произойти что угодно – Донхека схватят за руку и поволокут в противоположную сторону, а он не сможет вырваться и убежать, потому что хиленький и увечий боится с самого детства. Он только взглядом скажет не менее растерянному и напуганному Ренджуну идти прочь, и Ренджун пойдет, до последнего виновато смотря Донхеку в глаза. В школе Донхек отдувается не только за себя, но и за всех похожих, не имеющих силы в руках и силы моральной; его никто этому не учил, но выкручиваться приходится. У Джено хватка крепкая, почти стальная – Донхек морщится и шипит, но не выдирается, потому что знает о последствиях. В прошлый раз ему несильно досталось – отделался легким испугом и синяком на плече. Хулиганам всегда нужно на ком-то отыгрываться – Донхек попадается под горячую руку, и все происходит само по себе; он уже встречал таких, как Джено, среди подростков – крайне, крайне неприятных типов. Колючие и ядовитые, как экзотические растения, – к таким людям лучше не подходить слишком близко; вот-вот – и на донхековых ладонях останутся горящие царапины от шипов. – Это ты настучал охране, что я во время ланча курить сбегаю? – требовательно спрашивает Джено, нервно хрустя костяшками пальцев и смотря на Донхека так, будто в живых его оставлять точно не собирается. Донхек теряется и молчит, задумчиво опуская взгляд. Осознание приходит к нему как-то внезапно. «Ренджун», – он мысленно бьет себя по голове за то, что не додумался остановить и предупредить друга, который наверняка из-за чувства собственной бесполезности в бою решил разбираться на словах, а не на кулаках. Донхек был бы, конечно, безмерно благодарен ему за попытку помочь, если бы эта попытка в итоге все не ухудшила. Идиот, ну просто идиот. – Да, это был я, – спокойно отвечает Донхек, почти бесстрастно наблюдая за тем, как в глазах Джено вспыхивают знакомые искры злости. Он, конечно, слабый, но вовсе не трус; да и не хочется, чтобы Ренджун из-за своего дурацкого поступка в больницу попал – он же выглядит так, будто развалится от малейшего пинка. – Ты думал, тебе это так просто с рук сойдет? – Аналогичный вопрос, – усмехается Джено и рывком припечатывает его к стене. Донхек ударяется затылком и шипит, но продолжает неотрывно смотреть ему в глаза. Он не трус, вовсе не трус. Никогда им не был. Он продолжает убеждать в этом самого себя. – Какого черта ты лезешь не в свое дело? Вопрос оказывается риторическим, потому что в следующий момент Донхек получает кулаком в живот. Боль терпимая, но резкая, и жжет сильно где-то под ребрами; кажется, после такого захода синяки на его теле можно будет пересчитывать по пальцам обеих рук. Джено бьет его, даже когда Донхек почти падает обессиленно на асфальт – он злится, но кажется, рассчитывает силу ударов так, чтобы Донхек не мог потерять сознание, и это самое ужасное. Когда все заканчивается, Джено еще какое-то время стоит рядом и курит, тяжело и шумно дыша; потом тушит недокуренную сигарету о раскрытую донхекову ладонь, заставляя того в очередной раз от боли зашипеть сквозь зубы, и уходит. Почти убийца, почти садист, но… недостаточно. Через какое-то время у Донхека даже получается приподняться – он садится, упираясь лопатками в стену, и с удивлением обнаруживает, что одежда на нем даже не порванная, а просто очень грязная. Юно находит его, сидящего в переулке между двумя школьными корпусами, и пугается почти театрально; затем помогает встать, внимательно осматривает, задерживая взгляд на кровоточащей губе, и шумно вздыхает. Он знает. Он единственный, кроме Ренджуна, кто знает. – Нам нужно сказать Минхену, – решительно кивает Юно. – Нет! – Донхек отрицательно качает головой, хватаясь за его запястье и попутно слизывая с губы выступившую кровь. – Все в порядке. Я в порядке. Видишь? Юно бросает на него взгляд вроде «Ты серьезно?» и обреченно вздыхает. – Я не понимаю, почему ты так боишься его. Он же твой отец, он может помочь. Донхек отводит взгляд и отпускает его руку, старательно игнорируя жуткую ломоту во всем теле. Кажется, что его ноги вот-вот переломаются пополам, как кукольные, и он беспомощно упадет на асфальт. – У меня есть свои причины. Я сам разберусь, ладно? Домой они едут в полнейшей тишине. Донхек прикладывает к разбитой губе тканевый платок, пытаясь остановить кровь. Юно постоянно поглядывает на него в зеркало и только обреченно качает головой. Донхек чувствует свою вину лишь на периферии сознания, ведь мысли его заняты совершенно другим – ему нужно как-то спрятать увечья до возвращения Минхена. Если синяков и ссадин не будет видно под пижамными штанами и большой домашней толстовкой, то с разбитой губой дела обстоят куда хуже – она опухла, и ранку просто невозможно не заметить. В какой-то момент Донхек даже хочет попросить у Юно помощи, но потом решает, что должен разобраться со всем самостоятельно. – Удачи тебе, – с тенью грустной улыбки говорит ему напоследок Юно, когда Донхек выходит из машины. – Я сейчас поеду за ним, постараюсь не спешить. Час у тебя точно есть. Донхек благодарно кивает. Юно поднимает тонированное стекло, и машина медленно трогается с места.

.

Когда Донхек осторожно раздевается перед зеркалом в ванной, то понимает, что все гораздо хуже, нежели он предполагал: в некоторых местах его содранная кожа как будто разошлась по швам, и ужаса всей этой картине добавляют засохшие кровоподтеки – кажется, Донхек нехило проехался по асфальту при падении. И да, его рубашка все-таки конкретно разорвана в некоторых местах, а синяков явно больше, чем десять. Донхек рассматривает себя около пятнадцати минут, осторожно ощупывая пальцами каждое ноющее и саднящее место, а потом достает из тумбочки над раковиной аптечку. Сначала он набирает ванну. Тщательно вымывает с кожи засохшую кровь, наблюдая за тем, как вода окрашивается в нежно-розовый; потом осторожно протирает разбитую губу ватой, смоченной каким-то жидким антисептиком, и роется в аптечке в поисках заживляющей мази. Не найдя ничего, что могло бы помочь, он со вздохом откидывается на бортик ванны и прикрывает глаза. И, похоже, отключается. Донхек приходит в себя от хлопка входной двери на нижнем этаже и вздрагивает, понимая, что уснул на какое-то время – очевидно, прошло больше, чем полчаса. Минхен никогда не оповещает вслух о своем возвращении домой, но Донхек всегда каким-то образом ощущает его появление; да и к тому же гостей они сегодня не ждут. Испуганно хватаясь руками за бортик, он пробует подняться, но тело совсем его не слушает – по ощущениям, Донхек прилагает нечеловеческие усилия, но ничего не происходит. Вообще. Его руки крайне ослабли, а онемевшее тело будто бы приросло к ванне; даже вода уже почти остыла, отчего лежать в ней крайне неприятно. Но не более неприятно, чем ощущать собственное бессилие в каждой клеточке тела. Донхек обреченно вздыхает, оставляя все попытки встать. Очевидно – он не выберется отсюда без посторонней помощи. – Донхек? – он вздрагивает, ведь минхенов голос слышится совсем близко – похоже, Минхен стоит прямо за дверью. – Ты там? Ты в порядке? «Абсолютно нет». – Ага, – негромко отвечает Донхек и обреченно качает головой. – Ты можешь… помочь мне? – Помочь? Как? Донхек тяжело вздыхает, до боли впиваясь пальцами в бедра и мысленно радуясь тому, что его тело не совсем парализовало ломотой и болью. Похоже, у него нет выбора. Вернее, у него однозначно нет выбора. Либо Минхен поможет ему встать сейчас, либо он просидит здесь до конца жизни. Но если Минхен зайдет, то сразу же увидит все, что сотворилось с донхековым телом, – свет здесь очень яркий, почти болезненно бьющий в глаза. Донхек решает, что от него нужно избавиться. – Открой дверь и заходи, только… выключи свет. Минхен отвечает не сразу. – Выключить? Что… что случилось, Донхек? – Не спрашивай, ладно? – Донхек откидывает со лба влажные волосы и пытается выровнять дыхание. – Зайди и сразу щелкни выключатель. Пожалуйста. Донхек почти не ожидает, что Минхен послушается, но он слушается. Дверь приоткрывается, и сначала мелькает лишь минхенова рука, нащупывающая выключатель – ванная погружается в темноту, и в этот момент Донхек почти готов заплакать. Потом заходит Минхен, оставляя дверь немного приоткрытой – так, чтобы тусклый свет из коридора только едва проникал внутрь, позволяя им с Донхеком видеть лишь полутемные силуэты друг друга. Донхек кладет руки и голову на свои согнутые колени и неотрывно смотрит на Минхена. Он не видит его глаз, но безошибочно чувствует на себе его взгляд – растерянный, беспокойный и требовательный одновременно. – Подай мне руку, – тихо, почти шепотом просит Донхек. Минхен слушается снова, не произнося ни слова в ответ. Он неторопливо подходит ближе и, продолжая смотреть только Донхеку в глаза, наклоняется и хватается рукой за его запястье; тянет резко на себя, и Донхек зажмуривается от боли, но впивается пальцами в минхеновы плечи, стараясь удержать равновесие. Из них двоих обнажен Донхек, а еще безбожно избит, и он не знает, чего стыдится больше; его успокаивает лишь то, что Минхен продолжает безмолвно смотреть только ему в глаза даже тогда, когда снимает с крючка полотенце и бережно обматывает его вокруг донхековых бедер. За это время он примерно пять раз касается его голой влажной кожи, и Донхек от каждого прикосновения вздрагивает сильнее, чем от любого из ударов Ли Джено. – Спасибо, – шепотом произносит он, не убирая рук с минхеновых плеч. – Я… Он резко затыкается, потому что Минхен вдруг наклоняется ближе – Донхек понимает это по тому, как обжигает его щеку чужим горячим дыханием. В полутьме не видно практически ни черта, и только горящие чем-то неизвестным и немного пугающим минхеновы глаза Донхек может рассмотреть отчетливо. Донхек дрожит, как ледяной водой облитый, когда Минхен кладет теплые руки на его талию – дрожит от боли, страха и трепета одновременно. Кожа под чужими немного шершавыми пальцами жжет и саднит ужасно, но Минхен не поднимается выше – если бы попробовал, то нащупал бы ссадины под ребрами. Но Донхеку больно и так – он замирает, он едва дышит, кладя свои руки поверх минхеновых. – Не надо, – шепотом произносит он и почти плачет, прикрывая глаза и отрицательно качая головой. – Ты хочешь узнать, что между нами, – тихо-тихо вздыхает Минхен, не отстраняясь. – А я хочу ответить. Донхек слабо упирается ладонью куда-то ему между ключиц – эдакое робкое отрицание. Он едва стоит на негнущихся ногах и дышит прерывисто, тяжело. Кажется, что его разбитая губа может начать кровоточить снова, даже если он чуть сильнее приоткроет рот. Где-то отдаленно в своем сознании Донхек понимает, что Минхен хочет сделать, и это просто рвет его на куски. Он слабый и беспомощный, а чувства, прямо сейчас искрами вспыхивающие у него внутри, только усугубляют ситуацию. – Не надо, – повторяет Донхек еще раз, и Минхен наконец отстраняется. Но рук с его тела не убирает. – Ты можешь… помочь мне дойти до комнаты? Я обопрусь на тебя осторожно, и… Донхек обрывается и едва ли не вскрикивает, когда Минхен легко поднимает его на руки, как будто он не весит вообще ничего. Он снова морщится от боли, цепляясь дрожащими руками за минхеновы предплечья и чувствуя, как резко обдает холодом мокрые ступни. Минхен, не говоря ни слова, проходит с ним по коридору до самой комнаты и отпускает лишь тогда, когда укладывает на кровать. На свою кровать – Донхек понимает это, когда открывает глаза и рассматривает помещение сквозь слой шумов в полутьме. У него нет сил возразить, он не может произнести ни слова, и глаза его закрываются сами по себе, как только голова касается подушки. Минхен смотрит на него безмолвно несколько минут, а затем, устало вздохнув, идет к своему письменному столу. Чуть позже нужно будет сделать кофе. Работы у него – до самого рассвета.