Первое желание, или предвосхищая весну

— Немного веселья смешаем с печеньем, добавим орехов и шоколад… Кыш, противная мартышка, и кто тебя только наколдовал? — отпихнув мыском туфельки следовавшую за ней от самой лестничной площадки обезьянку, Гермиона остановилась возле комнаты мальчишек и, затаив дыхание, прислушалась. За дверями, как она и предполагала, стояла полная тишина. Нужно только правильно выбрать время и вуаля — заходи, не бойся, ищи, что хотела, будешь уходить, не оставляй следов своего присутствия. Это же так просто. Нужно лишь помнить о порядке и ничего лишнего.       Порядок всегда и во всём — золотое правило, без которого не обходится ни одна тщательно спланированная затея, даже если нужно просто немного пошпионить, как сейчас. А точнее, найти тот злополучный конверт, которым Рон дразнил её с утра, а затем спрятал в стопке учебников. У него ещё такая синяя каёмка была по надорванному краю. Вот бы найти и узнать, что там написано, до того, как об этом узнает весь Хогвартс. Если вообще узнает.       Лишь тихо скрипнувшие дверные петли известили о проникновении юной волшебницы на чужую территорию. Закусив губу, она приблизилась к заваленному тетрадями и книгами письменному столу, надеясь поскорее найти искомое, но не тут-то было: конвертов было много, да только все без каймы, к тому же взгляд то и дело цеплялся за небрежно заправленные кровати и брошенную на стулья одежду. Как же это всё-таки неряшливо и отвратительно, неужели нельзя убрать всё на место? И почему у шкафов такие перекошенные дверцы, словно в них троллей запихивали, а те ногами упирались? И это они вчетвером такой бедлам развести сумели? Уму непостижимо!       Заметив пиджак друга, из кармана которого торчал белый уголок бумаги, Гермиона поспешила достать его, но это, вопреки ожиданиям, оказалась аккуратно завёрнутая щепотка летучего пороха, который пыльной струйкой высыпался на ладонь. Интересно, куда это Рон собирался улететь? Уж не на свидание ли? Судя по всему, далековато собрался. Свидетелей боится? Сам смятый лист с одной стороны был исписан аккуратным, слишком знакомым почерком. Неужели эта недотрога из Когтевран его и пригласила?       Пытаясь в вечерней полутьме комнаты прочитать написанное, волшебница подошла ближе к окну, но тут дверь снова скрипнула, на этот раз более громко, и на пороге показался сам Рон во всей своей рыжей привлекательности и канапушках на скуластом лице. Окинув подругу удивлённым взглядом, он мгновенно понял, что за записка её так заинтересовала.  — А ну отдай! По-хорошему…  — А то что? — сжав в руке листок и порох, Гермиона бочком скользнула к шкафам и, надеясь потянуть время, чтобы решить, что делать в этой щекотливой ситуации, попыталась отвлечь его разговором. — Не обещайте девушку любить, когда спектакль ваш всего на пару актов. Слышал о таком, Ромео?  — Ну допустим, — скептически хмыкнул Рон и, расставив руки, чтобы точно успеть схватить плутовку, двинулся ей навстречу. — Ай-яй-яй, Гермиона, я-то думал такая девушка, как ты, знает о том, как нехорошо читать чужие письма.  — Ой, чья бы корова мычала, — вспомнив его утреннюю выходку, Гермиона только упрямо выпятила узкий подбородок, а затем, стремительным движением толкнув под ноги друга стул, бросилась к распахнутым дверям. — Я даже знаю, кто эти писульки больше всего оценит!       На самом деле она совсем не планировала показывать кому-либо любовную переписку Рона и его зазнобы, но, когда он, выругавшись, бросился вдогонку, не смогла сдержать смех — пусть понервничает, будет ему месть за проделки с письмом.       Коридор закончился слишком быстро, а топот Уизли становился всё ближе и ближе, и Гермиона заметалась, пытаясь сообразить, куда скрыться, пока не настигла неминуемая расправа. Сердце готово было вырваться из груди, когда, помедлив мгновение у дверей кабинета Макгонагалл, Гермиона проскользнула внутрь и, радуясь тому, что апартаменты декана, в которые Рон ни за что не решится сунуться, оказались пусты, сделала глубокий вдох.       Не сунется.       Как бы не так…       Рано обрадовалась!       Услышав за спиной скрип открываемой двери, Гермиона вихрем метнулась за стол, а затем, всё ещё надеясь остаться незамеченной, тенью шмыгнула к высокому камину, в котором уж точно никто искать не станет. Ведь в конце концов не Рождество, и подарки в него никто не кидает.  — Надо же натворить такой бардак! Дура! — в сердцах обругала себя девушка и, сунув конверт в карман, машинально отряхнула ладони. Под ногами вспыхнуло ярко-зеленым, и только тут Гермиона вспомнила о летучем порохе… Воздух в камине закрутился воронкой, сдёрнул её с места, и через миг девушка с криком провалилась в чёрную, обволакивающую пустоту. ***       Столетия, чтобы набраться сил для возвращения физического облика бесплотному духу. Столетия, полные терзаний, ненависти и стремления отомстить, установить свой порядок над теми, кто попытался воспротивиться его воле, уничтожить его самого. Столетия алчных дум и построения планов, создания непобедимой армии, возрождения самого могущественного, тёмного государства — Мордора. И всё это время поиск заклинаний, возможности вернуть себе утраченное — своё тело, или хотя бы подобное, но чтобы снова почувствовать жизнь, расхохотаться в голос, надышаться полной грудью. И он хохотал, хохотал так, что стены Барад-Дура содрогнулись до последнего кирпича и камня брусчатки, а слуги, которые притащили для него ещё тёплое тело погибшего молодого эльфа, в панике попрятались по самым дальним углам. Завладевая этим желанным телом, возрождая его к жизни, меняя плоть и придавая ей свои собственные черты и особенности, Саурон ликовал. Он был в кураже и восторге, когда, поднявшись с кушетки, увидел в отполированном серебре зеркала себя. Себя таким, каким был несколько тысяч лет назад. И пусть некогда рыжие, волосы теперь были почти бесцветными — пепельно белыми, в глазах полыхал всё тот же янтарный огонь, что и прежде. Новая оболочка полностью подчинилась ему, стала его собственной и кипела жизнью, которую он смаковал с невероятным упоением — кровь, бегущая по венам, звуки в гулкой тишине верхней площадки башни, прикосновения прохладного воздуха к коже. Жив. Не просто сгусток мыслей, а снова волен в своих действиях. И это было долгожданное, вожделенное ощущение.        Именно вожделение стало ключевым в его вернувшейся телесной ипостаси. Саурон много раз размышлял над тем, что будет делать в первую очередь, когда обзаведётся наконец-то физической оболочкой: разомнётся как следует в хорошей драке, отправится осмотреть горы на одном из своих крылатых чудовищ, посетит Сарумана, чтобы напомнить этому полоумному майа, что отлично видит его алчные, предательские мысли, или же устремится в Шир, чтобы забрать у нелепого недоростка украденное, свою собственность, о которой под пытками сознался тот голый трусливый дрыщ. Однако за Кольцом и так отправлены назгулы, в преданности и верной службе которых сомневаться не приходится, а он сам испытал в первые секунды пробуждения вернувшегося тела — вожделение. Он хотел. Бабу. Нестерпимо, до скрипа на зубах и оглушительного нечеловеческого крика. Бабу. Кто бы мог подумать, что после стольких лет ожидания, стремления вернуть себе утраченное тело, первое, чего он захочет, это трахаться? Захочет как зелёный юнец, который только недавно узнал на что ему дано то, что прячет в штанах и до дрожи в руках мечтает попробовать. Безумие. Единственный, с кем прежде он вступал в подобную близость, был Мелькор, но та тёмная губительная страсть была погребена в далёком прошлом и, казалось, уже никода не напомнит о себе нестерпимой болью в паху. Хотя сравнивать не приходилось — сейчас он хотел не подчиняться воле своего давно побеждённого господина, а обладать, сжать в руках тёплую женскую плоть, погрузиться в неё на всю глубину, чтобы утолить нестерпимый голод, который уже завладел сознанием целиком.       Выругавшись так, что даже стёкла в окнах дрогнули и, если бы могли, заалели бы от смущения, Тёмный Владыка, пытаясь игнорировать воставшую плоть, натянул заранее приготовленные чёрные брюки, рубаху и сапоги и, прихватив плащ, направился к дверям. Он и сам не знал, что сейчас собирается искать за пределами своих покоев, но спускался по лестницам и преодолевал коридоры, пребывая в таком гневе, что встреченные орки с воем разбегались, едва приметив его полыхающий огнём взгляд. То ли так выражали своё почтение восставшему из пепла Хозяину, то ли жопами чувствовали, что он подспудно ищет, кого бы оприходовать, и пытались спасти своё сомнительное достоинство. Одни мерзкие вонючие орки, а он хотел бабу. Только откуда ей взяться в стенах Барад-Дура? Разве что в темницах кто имеется. Да вот только если и имеется, то наверняка её уже половина гарнизона отымела, не будет же он после этих тварей к ней приближаться? Впрочем нет, они и то, что остаётся, сжирают, так что в темницах точно никого нет. Как же быть? Может, стоит оседлать ящера да слетать на разведку? Заодно приглядит себе зазнобу в какой-нибудь деревне. Слово-то какое мерзкое! Тьфу! Но если немедленно не заняться решением деликатной проблемы, то он рискует воспламениться прямо в одежде и тогда прощай только что обретённое тело, а этого допустить никак нельзя, сил на новое воплощение придётся набираться очень долго, и ещё неизвестно, что получится.       Спустившись в зал первого яруса, Саурон уже направился к ведущим к драконюшням дверям, когда услышал странный хлопок и, с запозданием вспомнив, что не захватил с собой меч, в котором последние пару тысяч лет не было никакой нужды, стремительно обернулся к камину, из которого вдруг кубарем вылетело что-то непонятное, но определённо живое. — Встань, — холодно приказал он, решив, что это свалился один из орков, в спешке пытавшийся ретироваться через дымоход. — Что-то ты слишком мелкий, недавно вылупился что ли?       Громко чихнув, существо поднялось с колен, отряхнуло с себя пепел и пыль, и лишь затем обернулось к нему, позволив рассмотреть бледное, чрезмерно недовольное девичье лицо.  — Простите? — звонкий настороженный голос казался каким угодно, но только не почтительным или хотя бы испуганным, что было странно. Тёмный майа к подобному не привык, однако дареной бабе в зубы не смотрят, тем более, когда она до того хорошеньная, что в паху, будь оно всё неладно, заныло с новой силой.  — Прощаю, — снисходительно кивнул Саурон, решив, что позже выяснит, кого из слуг стоит отблагодарить за предусмотрительность и подброшенную девицу. Пленница определённо нравилась ему: стройная фигурка, приятные черты, и волосы. Особенно волосы. Они были каштановыми, с насыщенным рыжим оттенком, как у него самого в пору начала времён — почти непорочной юности. И это определённо будоражило кровь. А ещё эти карие глаза, без огня, но тёплые, как недавно заваренный чай. Ростом вот только маловата — хотелось бы повыше, чтобы хотя бы до плеча доставала. Да одежда странная: синие штаны и слишком лёгкая розовая блуза. Но всё это, вкупе со скрытыми под обтягивающей тканью прелестями, лучше рассматривать в спальне, а не здесь, где из всех щелей орки глазеют. — Пойдём. — Простите, что нарушила ваш покой, — всё ещё ощущая себя оглушённой после падения, Гермиона во все глаза уставилась на высоченного юношу, который был так прекрасен, что в голову тут же полезли мысли о дивных ангелах. Вот только у божественных созданий глаза вряд ли отливают алым, как у этого блондина. Неужели Люцифер? Это куда же её занесла нелёгкая? — Но я бы предпочла остаться здесь. Не скажете, что это за место?  — Барад-Дур, — услужливо подсказал Саурон, заметив, как мечется её взгляд по закопчёным каменным стенам. — Ты в Мордоре.  — Барад-Дур? — почти по слогам протянула волшебница тут же припоминая свои брошенные в запале слова о бардаке и дуре, но вот второе название насторожило её куда больше, уж слишком знакомым оно показалось. Неужели такая далёкая паралель? Но нет же, не настолько много было этого треклятого пороха! — Вы серьёзно?       Быстро прошмыгнув мимо «ангела», она бросилась к одному из высоких окон и, распахнув задребезжавшие плохо закреплёнными стёклами фрамуги, не поверила своим глазам: внизу, прямо перед ней, было множество казарм и обширных построек по типу бараков, а дальше, сколько хватало глаз, — безжизненные, усыпанные пеплом холмы. Этот серый пепел нескончаемым невесомым потоком несло с видневшейся на горизонте горы, вершина которой то и дело озарялась алыми вспышками. Сердце тут же наполнилось страхом, а мысли заметались в поисках выхода из сложившейся ситуации, но их мигом прервала хлопнувшая пониже спины ладонь.  — Позже пейзажами полюбуешься, — раздался над самым ухом отчего-то осипший голос «ангела», и Гермиона едва не взвизгнула, когда он подхватил её на руки и одним лёгким движением, словно свёрнутый в рулон ковёр, перебросил через плечо. — Сейчас у нас есть дела поважнее.  — Разумеется! Мне нужно вернуться в Хогвартс! — пытаясь вырваться из железной хватки, понимая, что не придёт в восторг от этих «важных дел», Гермиона потянулась к карману джинсов за волшебной палочкой, но тут же в отчаянии застонала: та либо потерялась, либо пропала во время перемещения. И что теперь прикажете делать? Даже мозгами не пораскинешь, когда тебя несут куда-то вниз головой. — Не могли бы вы, сударь, поставить меня на ноги и назвать своё имя?  — На первое нет времени, а второе… — майа самовлюблённо ухмыльнулся, снова огладив её аппетитную попку. — Попробуй сама догадаться. Вдруг получится?       Протестующе дёрнувшись от такой вольности, Гермиона закусила губу, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о мире и государстве, в которых оказалась. Мордор это ведь, кажется, оплот Тёмной Силы и магии, который должен разрушить какой-то недоросток с колечком. Но раз он ещё цел, значит хранитель пока свою миссию не выполнил, или не смог этого сделать, а следовательно никто из светлых воинов здесь находиться не может, и это точно не Арагорн или Леголас. Даже не местный партизан Фарамир, ведь совсем не рыжий и не скромный. Ну и кто тогда остаётся? Парень ведь определённо не орк и не тролль, даже не гоблин. Может…  — Трандуил?       А что? Неземной красоты алчный Владыка Мирквуда в своё время показался ей весьма тёмной лошадкой, так почему бы ему не оказаться на стороне зла? К тому же красота, светлые волосы и длинные уши определённо присутствуют. Вот только раскатившийся по плохо освещённому коридору хохот подсказал волшебнице, что, скорее всего, она очень ошиблась в своих предположениях.  — Однозначно не этот расфуфыренный драконоборец, — всё ещё подрагивая от пробравшего веселья, Саурон начал подниматься по винтовой лестнице. — Ещё варианты есть?        Ну не гном же, в самом деле? Те, конечно, тоже временами попадаются очень алчные и способные на любую пакость, вот только они совсем иной бородатости и роста.  — Горлум?       Она сама сейчас не помнила откуда в голове взялось это имя и кому оно принадлежит, но «ангел» вдруг разгневанно рыкнул и, выругавшись, расспахнул высокую дверь в конце коридора.  — По-твоему, я очень похож на этого жалкого безумца? — войдя внутрь, майа поставил девицу на ноги и, наклонившись, вгляделся в её почти скрытые подрагивающими ресницами глаза. — Ты его хоть раз сама видела?  — Нет, — честно призналась Гермиона, съёжившись под его пылающим янтарным взглядом. Сейчас было самое время попытаться бежать, и любая благоразумная девчонка на её месте именно так бы и поступила, но она просто замерла и не могла сдвинуться с места. Виной всему был этот человек, который никак не желал отпустить её и позволить разобраться в происходящем, понять, как вернуться обратно в школу. Даже взбешённый, он был так красив, что сердце проваливалось куда-то вниз и хотелось долго-долго любоваться высокими скулами, словно из камня высеченными идеальными губами, необычными, невероятно глубокими глазами, высоким лбом и спадающими на широкие плечи густыми пепельными волосами. Это было сродни гипнозу или ворожбе, возможно, даже безумию, но она так хотела прикоснуться к этим длинным светлым прядям, что пришлось спрятать руки за спину и сцепить пальцы в замок. — Простите, возможно вы…  — Раз уж ты в третий раз просишь, то возможно и прощу, — снисходительно улыбнулся Саурон, в котором всё сильнее разгоралось желание поскорее сорвать с неё и себя одежду и заняться наконец тем, чего так требовало тело. Сдерживало одно — отчего-то он не хотел сейчас ломать, подчинять эту девушку своей воле, как поступил с ним когда-то Мелькор. Толкнуть на колени легче, чем потом поднять с них, не сломив дух, а он у неё был очень притягательный, поэтому лучше соблазнить, чем подчинить. Так даже интереснее. — Если очень постараешься. — Постараюсь? Я? Что вы имеете в… Ай! — Гермиона вскрикнула, когда он толкнул её к стене и, вжимая в холодные камни, провёл длинными пальцами вниз по шее, чтобы прикоснуться к вырезу кофточки. Вопреки логике, это оказалось так приятно, что кожа покрылась мурашками и захотелось теснее прижать к себе мужскую ладонь, что было ужасно нелогично и непоследовательно. Не в её характере. Только, кажется, тело взбунтовалось и отказывалось слушать отчаянные, испуганные мысли, напротив — оно хотело ласки этого «ангела». — Отпустите…  — Никогда. Хочешь знать моё имя? — обрывая протесты, майа прижал палец к её соблазнительным губам. — Пожалуй и впрямь пришло для этого время. Я Майрон. Никто не смеет перечить моим желаниям. И тебе не советую. — Майрон? — переспросила волшебница, щекоча дыханием кожу на его руке, и это невинное прикосновение так воспламенило плоть, что Тёмный Владыка едва сдержался, чтобы не начать рвать на ней одежду. — Восхитительный? Саурон?  — Именно, — выдохнул он и, пользуясь её секундой оторопью, прижался поцелуем к округлившемуся от удивления ротику.       Целовать девушку было упоительно. В первую секунду она пыталась вырваться, оттолкнуть его, но потом, сдавшись, ответила, раскрылась ласке, даря тепло и нежность, которых майа не ощущал никогда прежде. Входя во вкус, он провёл по её губам языком, а затем проник внутрь, одновременно притягивая красотку ближе к себе, приподнимая над полом, чтобы не приходилось наклоняться. Всё-таки рост это единственное, что ему в ней не нравилось, определённо год её рождения был неурожайным.       Тихо всхлипнув, Гермиона обвила руками шею «ангела», уже зная, что перед ней воплощение великого зла, но оттого ничуть не меньше желая его ласк, наслаждаясь скользящими по спине ладонями, от прикосновения которых по телу бежали восхитительные мурашки. Он весь был восхитителен: прекрасен лицом, в меру насмешлив, без меры горяч, привлекателен, как древо искушения, с которого Ева сорвала сладкий плод. Сейчас ей хотелость сделать то же самое и плевать, что будет после. Впервые в жизни волшебница не собиралась рассуждать, взвешивать все за и против, искать логику и скрытый смысл в происходящем. Единственное, что казалось важным и правильным — это жадный поцелуй Тёмного Властителя и тот жаркий огонь, который он вызывал в крови. Раньше привычка мыслить аналитически не позволяла даже допустить мысль о связи с кем-то противоположного пола, но сейчас все барьеры рухнули, и, даже если это было колдовство, она его не чувствовала.  — Твоя очередь, — разомкнув поцелуй, Саурон удовлетворённо улыбнулся — ему определённо понравилось, как капризно, недовольно нахмурилась девушка. Кажется, она разочарована… Ну ничего — всё только начинается.  — Что? — пытаясь выровнять сбившееся дыхание, Гермиона с трудом смогла отвести глаза от алых губ майа, чтобы ответить на его вопросительный взгляд. — Я не понимаю.  — Твоё имя, хочу знать его.       Он и правда хотел этого. Поначалу было неинтересно, ведь он сам может выбрать ей любое, какое пожелает, но потом почему-то эта незначительная деталь стала важна.  — Гермиона, — выдохнула девушка, вздрогнув всем телом, когда мужские руки проникли под её кофточку и, поглаживая, поползли вверх.  — Гермиона, — повторил Властитель, зарываясь лицом в её волосы, чтобы вдохнуть их тёплый смешанный с запахом степных трав аромат. — Необычное имя, но мне нравится, пусть так и остаётся.       Прежде волшебница наверняка воспротивилась бы подобному заявлению, но сейчас лишь уткнулась лбом в широкое плечо, когда он поднял её на руки и понёс к застеленной чёрным покрывалом кровати. Он и сам был облачён во всё черное, да и скудная мебель, сами стены имели тот же мрачный оттенок, но это совершенно не пугало, как и понимание того, что застряла в его мире навсегда, что шансы вернуться в Хогвартс равны нулю. Значение имел лишь новый опьяняющий поцелуй, шёлковые простыни, на которые он её опустил, накрывая своим тяжёлым, но таким желанным телом.       Целовать, когда тебе отвечают с таким искренним неподделным пылом, было до одури приятно, это во сто крат взвинчивало страсть Тёмного майа, который и так уже едва держал себя в руках, но, несмотря на ставший нестерпимым зуд в паху, не торопился дать себе волю, не хотел разрушать то хрупкое и светлое, что зарождалось между ним и этой строптивой девушкой. Она была именно строптивой, Саурон чувствовал это, несмотря на проявленную покорность, и это вызывало любопытство, желание рассмотреть получше прекрасную бабочку, которая попала в его руки, быть бережным, чтобы не смахнуть невесомую пыльцу с её хрупких крыльев. Впервые он не хотел разрушать и искажать. Впервые за более чем долгую жизнь ощущал внутри себя вместо привычного сковывающего холода тепло. Впервые стремился к свету. И всё же это была страсть. Кипучая, будоражащая разум страсть. Руки сами потянулись к блузе девушки, торопливо расстёгивая её, снимая непривычные одежды, чтобы полюбоваться стройным обнажённым телом, провести ладонями от впалого живота до вершинок маленьких, но таких манящих грудей, попробовать их на вкус. Втягивая в рот затвердевший сосок, услышать громкий девичий стон, всхлип, когда, зарываясь пальцами в его волосы она притягивала ближе к себе, таким понятным способом умоляя продолжать, не останавливаться. Сжав зубы вокруг упругой жемчужины, он провёл по ней языком, а затем, продолжая своё исследование, слегка прикусил воспалённую плоть.       Вскрикнув, Гермиона выгнулась в его сильных руках, притягивая ближе к себе, желая только одного — чтобы эти опаляющие ласки никогда не заканчивались. То, что прежде казалось грехом, теперь стало потребностью, грудь сладко ныла от прикосновений Властителя и хотелось выгнуться в спине, самой, подобно кошке тереться о его ладони. А ещё нестерпимо хотелось целовать его плечи и шею, почувствовать вкус бледной кожи, подарить то же удовольствие, что дарил ей он.  — Моя, — рыкнул Саурон, запуская пальцы в её шелковистые волосы, заставляя запрокинуть голову, чтобы впиться в податливые губы иссушающим требовательным поцелуем. Он вдруг отчётливо понял, что происходит — после бесконечно-долгой зимы в его жизнь ворвалась весна. С глазами цвета чая и рыжими волосами, с тонкими руками, обнимающими словно ветви ивы, которые не хотелось ломать, в которых можно укрыться от гроз и града, которые непременно обрушатся на него в наказание за всё совершённое зло. Вот только Тёмный Владыка не собирался раскаиваться ни в чём из того, что хранило его прошлое, и просто с жадностью упивался полученным даром — девушкой, которая послушно развела ноги, когда он коснулся внутренней стороны её бедра, влажных от желания лепестков. Хоть и подрагивала от страсти, она была непорочна, он быстро обнаружил это пальцами и, не долго думая, разорвал тонкую преграду, заглушая ладонью сорвавшийся с её губ крик, проникая глубже, а затем опускаясь к стройным бёдрам, чтобы испить горячие капли девственной крови, ощутить их вкус, прикоснуться языком к желанной нежной плоти.       Не в силах сдержать срывающихся с губ стонов, волшебница вцепилась в его волосы, не понимая что происходит, каким образом Саурон решил овладеть ею. И всё же, несмотря на страх и саднящую боль, испытывая невероятное удовольствие от ласк влажного языка и опаляющего бёдра дыхания. Наконец, доведя её почти до исступления, майа освободился от одежды и, разведя ноги девушки шире, проник в неё одним резким глубоким толчком. Новая волна боли смешалась с кипучим наслаждением и его раздавшимся над самым ухом рыком. Словно буйный зверь, он врывался в неё снова и снова, притягивая к себе, до синяков впиваясь пальцами в кожу рук и спины, сотрясаясь всем телом и всё же продолжая двигаться в одном ему известном безумном ритме. Стараясь найти во всём этом бушующем пламени хоть крупицу нежности, Гермиона прижалась поцелуем к его обагрённым её собственной кровью губам. И Властелин ответил, давая ей то, в чём она нуждалась и в то же время погружая ещё глубже в омут своей тёмной страсти. Его поцелуй, в противовес глубоким толчкам, был неторопливым, почти ласковым и в то же время раскалённым, как металл, оставляющим клеймо, если не на теле, то в душе уж точно.       Обвив руками могучую шею того, кого, несмотря ни на что продолжала считать ангелом, она полностью отдалась его воле, и не было никакого стыда или смущения, лишь рваное дыхание, потребность в даривших столько удовольствия резких проникновениях, укусах, которыми он осыпал её шею и плечи, смешивая их с жаркими касаниями языка и хриплыми рыками. Безумная страсть. Всепоглощающая. От неё плавилась кровь, пульсировало в висках, не хватало воздуха, который больше не насыщал лёгкие кислородом. Саурон сжал её бёдра, чтобы теснее привлечь к себе, ещё глубже погрузиться в сводящее с ума горячее узкое лоно. И под натиском новой волны наслаждения, Гермиона закричала, вонзила ногти в его плечи, что только сильнее распалило майа. Он ловил каждый её вздох, каждое касание липких от испарины ладошек и припухших губ с жадностью существа, смертельно изголодавшегося по теплу и ласке, но не смевшего признаться в этом даже самому себе. Когда же девушка, выгибаясь в его объятиях, задрожала от накатившего судорожного наслаждения, он не смог удержаться и тоже сорвался за край взорвавшегося тысячами огненных искр сознания. Но и тогда не выпустил её из своих рук: излившись в нежное сжимающееся нутро, прижал к груди, покрывая поцелуями алеющие от румянца щёки.  — Моя, — снова сорвалось с обветренных губ Тёмного Властителя, и именно в тот момент, когда утомлённая страстью волшебница ответила на его поцелуй, двери покоев распахнулись, и в них ввалилось сразу несколько бранно галдящих орков с каким-то барахтающимся недоростком на прицепе.  — Кто дал позволение врываться в мои покои без стука?! — от гневного рыка Саурона, казалось, содрогнулись стены, а виновники недовольства Владыки, оцепенев, во все глаза уставились на хрупкую девушку, которая тут же попыталась прикрыть свою наготу чёрными шёлковыми простынями. — Я вас спрашиваю, по какому случаю крик?  — Хозяин, — заискивающе пролаял решившийся выйти вперёд отвратительный лысый орк. — Назгулы с задания вернулись, этого, — он нетерпеливо дёрнул за верёвку, заставив пискнуть кудрявого темноволосого карлика, который всё норовил спрятаться за спины своих тюремщиков, — велели к тебе лично сопроводить. Сказали, у него барахлишко есть, которое у тебя украдено было, да прикасаться лично, чтобы забрать, никто не решился.  — Это хорошо, что не решились, — совершенно не смущаясь своего обнажённого тела и следов недавней страсти, Саурон поднялся с кровати и неторопливо подошёл к недомерку, с презрением осматривая его, начиная с кудрявой макушки и до самых волосатых пяток. — Значит, ты и есть вор Бэггинс, который посмел завладеть чужим имуществом и не вернуть его владельцу?  — Клянусь, сударь, я в жизни ничего не украл! — осипшим голосом возразил паренёк, стараясь не глазеть на красивую девушку, которая, прикрывшись для пущей надёжности ещё и покрывалом, не сводила с него внимательного, показавшегося добрым, взгляда. — Клянусь, у меня нет ничего, что могло бы вас заинтересовать!  — Лжёшь, паскудник! — зло рыкнул Властитель, уже заметивший в вырезе его рубашки тонкую цепочку, а на ней своё… Кольцо. — Как ты смел прикасаться к Нему…  — Майрон! — стараясь, чтобы голос был мягким и не выдавал подступающего страха, негромко позвала Гермиона. Она уже поняла, кого изловили слуги Тёмного Лорда, её Ангела, и отчаянно хотела защитить маленького хоббита от расправы. — Тар-Майрон*, ты ведь проявишь милосердие к тому, кто, возможно, не ведал, что творит?  — Милосердие? — зашипел Властитель, оборачиваясь к кровати и готовясь доходчиво объяснить, что он думает об этом мерзком понятии, но стоило только взглянуть в глаза той, что единственная каким-то неведомым способом пробилась в его замерзшее сердце, как пылу тут же поубавилось. Он не хотел ссориться с нею или огорчать. Сам не знал почему, просто не хотел и всё. К тому же сорвавшееся с её губ его первородное имя заставило на секунду почувствовать себя иным — тем, кем был когда-то очень давно, ещё до встречи с Мелькором. А потому Саурон молча в несколько шагов преодолел расстояние, разделявшее его с испуганно втянувшим голову в плечи недоростком, и, сорвав с его шеи цепочку, взглянул на свою вожделенную, бесконечно дорогую пропажу. Вот только вожделения больше не осталось, лишь понимание ценности сверкающей безделушки. Кольцо не должно погибнуть от вражеских рук, ведь в его жизни наконец-то наступила Весна, и майа не хотел, чтобы она внезапно оборвалась из-за чьих-либо происков. — Что ж, пусть это будет называться милосердием.       Через несколько дней в скрытую долину Ривенделл назгулами был подброшен изрядно потрёпанный, но живой Фродо Бэггинс, который передал Элронду и прибывшим на Белый Совет Союзникам послание от Саурона, в котором говорилось о том, что Тёмный Владыка не станет пользоваться известным артефактом — Кольцом Всевластия, и предлагает эльфам и народам Арды Мир взамен на то, что ему отойдут Восточные земли и Харад. Так же тёмный Владыка брал на себя обязательство следить за количеством орков, которое не будет превосходить того, что отвечает его потребностям. В постскриптуме Саурон уповал на разумность участников Белого Совета, скромно напоминая им о том, что в случае отказа многие народы Арды ждёт незавидная участь, а тех, кто сумеет спастись до скончания дней, даже в блаженном Валиноре будет терзать раскаяние за неразумность развязанной с ним, Сауроном, войны.       Прошёл ещё месяц, и по вздохнувшему с облегчением Средиземью прокатился слух о том, что в Мордоре отгуляли такую богатую свадьбу, какой ещё не знал свет. И только воротившийся в свой Бебень на Бугре Фродо Бэггинс знал, что за сумасбродка решилась стать женой Тёмного Властелина. Точнее, он её просто однажды видел и был благодарен за проявленную доброту.