Скажи это шёпотом

Ещё на подходе к номеру Альберт почувствовал запах сигарет. "Боже мой, опять? Он же обещал!" Чёрный пиджак покрылся рябью складок, когда Розенфилд остановился, поднёс обе ладони к лицу, вдыхая тонкий запах своего бальзама после бритья, смутно вспоминая, что же он хотел сказать Гордону. "Так, сигареты... Нет! Дайан, новое сообщение". Он хотел рассказать напарнику про странное эсэмэс, которое получила Дайан, и её не менее странный ответ. "Цвет стен в этих отелях действует угнетающе". Альберт всегда мог контролировать ситуацию. Всегда. Поэтому, набрав в лёгкие побольше воздуха, сделав один робкий шаг по продавленному сотнями ног и грязному ворсу ковра в холле, затем, сделав ещё один шаг, он смог наконец вернуть утраченное равновесие и, сбросив наваждение, упрямо зашагал к двери номера. Вежливо постучался, сдавливая рваные удары сердца, и, услышав "ВОЙДИТЕ", твёрдо нажал на ручку. - АЛЬБЕРТ. В приглушённом свете комнаты незнакомка в сиреневом, её ярко подведённые губы и каштановая копна волос, французское лепетание казались вычурным набегом на временное обиталище седого гения ФБР. Женщина даже не подняла глаза, когда, со всей свойственной Альберту напористостью, он намекнул Гордону, что их короткое совещание будет иметь весьма приватный характер. Наверное, незнакомка в сиреневом не меньше сомневалась в приватности своего "совещания", давая понять - за Коула ещё придётся побороться. Даже немолодому и наглому судмедэксперту. - Мон шери, - проворковала она. - СПУСТИСЬ В БАР, Я ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ, - сказал Гордон француженке (или это была только игра?). Та лишь блаженно улыбнулась и, кокетничая не без преувеличения, медленно стала собираться: сначала подвела губы, "украдкой" наблюдая за реакцией Коула, манерно провела по волосам, пригубила бордо, сладко причмокивая губами; затем томно встала, поправляя обтягивающее, совсем нескромное платье, улыбнулась пару раз, показывая ровные белые зубы. И не спеша проследовала до двери, уводя за собой Гордона. Устроила притворный поцелуй, ткнув игривым пальцем со следами сиреневой помады в мягкие губы Коула и, в конце концов, скрылась в дверном проёме. Нужно отдать должное выдержке Альберта - всё его мнение о дешёвом антураже незнакомки свелось к ироничному изгибу брови и только. О, женщины! - ЧТО У ТЕБЯ? - рассеивая искусственное очарование, пытался стать серьёзным Гордон. Его зелёные глаза в обводке выцветших ресниц горели устало, но всё-таки ярко. Строго выглаженный костюм казался таким же идеальным, как и утром. Тонкая прядь волос выпала из ровного зачёса, отчего Коул казался каким-то совсем ручным, даже домашним. Альберт выдержал паузу, кинув короткий взгляд на бутылку с вином и струю дыма от наполовину скуренной сигареты, завивавшуюся кольцами в массивной хрустальной пепельнице. - Гордон. - АЛЬБЕРТ. - Дайан начала новую переписку. Сегодня днём она получила текст "Лас Вегас?", - Розенфилд на мгновение замолчал, чтобы сморгнуть горечь сигаретного дыма, слезившего глаза (или?..). - Она ответила "Пока ещё не спросили". - О ЧЁМ ЖЕ МЫ ЕЁ НЕ СПРОСИЛИ? Тут Гордон задумался о чём-то своём, не заметив или же не желая замечать реплику Альберта по поводу бордо и сигарет. Не дождавшись ответа, Розенфилд лишь покачал головой и уставился на Коула. Так они стояли, пялясь друг на друга, очевидно давно забыв и про Дайан, и про сообщение. Через минуту напряжённого молчания: - АЛЬБЕРТ, ИНОГДА Я ОЧЕНЬ ЗА ТЕБЯ ВОЛНУЮСЬ, - и Коул, ни на секунду не разрывая взгляд, всмотрелся целиком в Альберта. В его карих глазах отражалось так много боли, будто это два круглых океана йода, которые никак не могли излечить себя сами. О чём была эта боль? Откуда она? Откуда это знакомое чувство тревоги?.. Лёжа в своём номере с широко открытым окном, Альберт перебирал в пальцах пуговицы своей хлопковой пижамы. Ночь врывалась ледяной королевой, но тут же уходила, понимая, что в этой комнате и так слишком много холода. Розенфилд сухо приоткрыл губы и, вдыхая колющий воздух через нос, жадно выдохнул его обратно в попытке избавиться от чего-то, давящего на грудь слишком сильно. Левой рукой он провёл по закрытым глазам, ощущая жёсткие ресницы, по гладко выбритой щеке, по ямочке Купидона, по подбородку, будто представляя, каким бы почувствовал его слепой. Он вдохнул и выдохнул ещё раз, прибавляя голос, будто представляя, каким бы его услышал глухой. Или слабослышащий, как Гордон. Резко схватив себя рукой за горло, он выгнулся в кровати от слабой судороги, током пробившей тело насквозь. Удерживая крепкими пальцами челюсть, почти до боли, он скользнул правой рукой под пояс пижамных штанов, царапая кожу вокруг бёдер. "Глаза выдают настоящий возраст. Глаза!.. Его глазам всё так же тридцать три года. Тридцать три..." Тогда Альберт только поступил на службу в ФБР, в отдел, который за спиной называли "шаманским" или "Бабулиным Глазом" за частое "сотрудничество" с шизофреничными дамами пожилого возраста, многие из которых носили глазные импланты (хотя эта шутка, по сути, не имела под собой никаких точных и проверенных данных и больше походила на идиотский слух). Немногочисленная группа была ответственна за дела сугубо мистические, паранормальные, эзотерические - "маразматическую хрень", как некоторые высмеивали их на курилке. - Кто-то же должен этим заниматься, - пытался защититься Розенфилд. - Вот иди и занимайся! - подсмеивались агенты из других, "более серьёзных" отделов. А напарникам оставалось только успокаивать Альберта, убеждая в том, что работа действительно интересная, хоть и сложная, а "эти ублюдки всё равно ничего не поймут". Так прошло несколько долгих сонных месяцев. Альберт по-настоящему втянулся - работа судмедэксперта требовала высокой концентрации и ответственности. Со временем он перестал не то, чтобы отвечать на смешки фэбээрщиков, но даже реагировать на собственную группу. Постепенно из него получилось то, что получилось: циник, мизантроп и "Северное сердце", растопить лёд которого так и не смог ни один напарник или напарница. Когда из другого штата к ним перевели на место начальника отдела глуховатого Гордона Коула, Розенфилду исполнилось двадцать семь. Разница в шесть лет совсем не смущала Альберта, который с первой же встречи позволил себе обращение на "ты". Когда Коул склонился к Расти Джоунсу (старому знакомому, работавшему в "шаманском" отделе уже четверть века) и спросил, кто этот "НАПОРИСТЫЙ ЮНОША", Расти ответил: - О, это наш Альберт. Розенфилд. Работает по медчасти. Колючки у него, правда, не меньше, чем у кактуса-трихоцереуса, но мозги варят, как надо. Ты скоро привыкнешь. - УЖЕ ПРИВЫК, - ухмыляясь, ответил Гордон, провожая взглядом Альберта сквозь стеклянные перегородки офиса. - НЕ СОМНЕВАЙСЯ. Гордон был требовательным, дотошным, но сочувствующим боссом. Он терпеть не мог бумажную работу и часто ходил на все задания с группой. Так он быстро влился в круг "своих", но не в круг Альберта, хотя заметил, что тот стал относиться к нему чуточку мягче. Однажды после совещания Гордон попросил Розенфилда остаться. - АЛЬБЕРТ, НЕ СОГЛАСИТЕСЬ ЛИ ВЫПИТЬ СО МНОЙ? - Нет, - категорично заявил тот и скрестил руки на груди. - А Я, С ВАШЕГО ПОЗВОЛЕНИЯ, ВЫПЬЮ, - и Коул вышел из кабинета, вернувшись через минуту с двумя большими кружками ароматного кофе и белыми пончиками в сахарной пудре на блюдцах с синей каймой. - НУ? - Э-э, - как всегда иронично изогнул бровь Альберт. - Ладно... От кофе не откажусь. - А ВЫ ДУМАЛИ, Я ПРЕДЛАГАЮ ВАМ ВЫПИТЬ ЧТО-ТО ПОКРЕПЧЕ? - Да. - ЕЩЁ РАНОВАТО. МОЖЕТ, ЧЕРЕЗ ЧАСА ДВА-ТРИ ВЫ СОГЛАСИТЕСЬ ВЫПИТЬ НЕ ТОЛЬКО КОФЕ, - усмехнулся Гордон и сел в кресло рядом с Розенфилдом. - Если ты думаешь, что я пью с начальством, то ты глубоко ошибаешься. - ПО-ВАШЕМУ, Я ПОХОЖ НА АЛКОГОЛИКА?.. ХА-ХА, АЛЬБЕРТ, ВЫ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ИНТЕРЕСНЫЙ ЧЕЛОВЕК! И ПОЧЕМУ ВАС НАЗЫВАЮТ КАКТУСОМ? - Наверное, потому что моё присутствие заставляет людей усомниться в важности своего эго? - Я ДУМАЮ, ВЫ БОЛЬШЕ ПОХОЖИ НА РОЗУ С ШИПАМИ. - Что, прости? - ВАША ФАМИЛИЯ - "РОЗОВОЕ ПОЛЕ". - Поле из роз. - ДА-ДА, ИЗ РОЗ. ВЕРНО. - Слушай, Гордон... - начал было Розенфилд, немного смущаясь тоном беседы. - А, А, А, - мягко и отрывисто произнёс Коул и вперил в него свои зелёные глаза. - СНАЧАЛА КОФЕ. Так они просидели в полном молчании, прерываемом лишь звуками отхлёбывания горячего кофе, еле слышного шуршания брюк и скрипа кресла, когда Альберт закинул ногу на ногу. Пончики так и остались нетронутыми. - АЛЬБЕРТ, ВЫ... МОГУ Я ОБРАЩАТЬСЯ НА "ТЫ"? - Валяй. И Гордон начал расспрашивать Розенфилда о работе отдела, о том, как он попал в ФБР. А потом рассказал о своём прошлом, весьма коротко, но очень живописно и смешно - Альберт даже позволил себе пару раз засмеяться. Незаметно они проговорили, пока за окном не перестали угадываться очертания соседских многоэтажек и офис не опустел совсем. Они чувствовали, что что-то происходило между ними и, возможно, это что-то стало началом той крепкой и обоюдозначимой дружбы, которая растянулась на десятилетия. - НУ, А ТЕПЕРЬ ТЫ НЕ ПРОТИВ ВЫПИТЬ ГДЕ-НИБУДЬ? - спросил Гордон, посмотрев на часы. Было почти десять вечера. - Спрашиваешь! Коул обладал невероятной способностью разговорить любого, его ненавязчивая харизма и амплуа глуховатого фэбээрщика всегда били в точку, что являлось точной оппозицией модели поведения Розенфилда, весьма закрытого, наглого и самоуверенного интроверта. В Гордоне Альберта привлекала полная открытость и умение всегда видеть суть вещей и событий, а Коула в Альберте - налёт загадочности и скрытой где-то глубоко внутри нежности. Через десять минут они сидели в "Оушен баре", находящемся ровно в квартале от здания ФБР, с двумя стаканами бренди и болтали обо всём и ни о чём. Гордон рассказывал много и весело, Альберт же жадно слушал и удивительно интимно хохотал, трогая иногда Коула за плечо или колено при каждом новом приступе какого-то детского смеха. "РОЗА РАСЦВЕТАЕТ", подумал Гордон. Когда бутылка бренди была пуста, а бармен любезно предупредил их о закрытии, Альберт (совершенно удивительно для них обоих) пригласил Гордона к себе. Было уже около двух ночи и луна тускло освещала дорогу. В круглосуточном они купили виски и одну на двоих пачку красного "Лаки". Розенфилд не курил, но, видя, с каким упоением Гордон тянет сигарету за сигаретой, как оргазмически выдыхает серый дым, кладущийся завитками вокруг его головы, он стрельнул одну и попросил прикурить. В прихожей было темно. Альберт сказал, что Гордон может не разуваться. "Всё равно я убираюсь редко". Они пили на кухне при свете сорокавольтовой лампочки, закусывая усохшим багетом и клюквенным джемом. - КАК АРИСТОКРАТИЧНО, - смеялся Коул. - Это всё, что осталось в холодильнике... Слушай, а у тебя седеют волосы, - спросил спустя один стакан Альберт. - РАБОТА. - Сколько тебе? Тридцать? - ТРИДЦАТЬ ТРИ, - ответил Гордон и опять улыбнулся. Его лицо при этом выражало так много теплоты и понимания, будто те цифры, которые он только что назвал, не имели ничего общего с ним. - Почему ты не женат? - А ТЫ? - вопросом на вопрос ответил Коул. - Я не жалую женщин. - НО ОНИ ВЕДЬ ТАК ПРЕКРАСНЫ. - Внешне, может быть, и да. Но внутри... - язык Альберта начал по-настоящему неметь. Он уже не понимал, что говорил и что хотел сказать, - в сознании всё плыло, как будто комната и мебель, бутылка и лампочка перестали существовать и стали чем-то непостижимо далёким, но Гордон, Гордон был так близко. - Послушай, - перешёл на шёпот Розенфилд. - ЧТО? - так же тяжело фокусируясь на словах, ответил Коул. Тут Альберт показал, чтобы Гордон уменьшил звук аппарата и через стол склонился к самой его шее. Коул ждал, что сейчас услышит что-то очень важное и прикрыл глаза, чтобы сконцентрироваться на звуке, но, вместо этого, почувствовал лёгкий поцелуй у самого уха. Затем, через несколько секунд, поцелуй повторился у подбородка, у шеи, почти у самых ключиц, просвечивающих сквозь открытый ворот безгалстучной рубашки. - АЛЬБЕРТ? - Я тебя не слышу... Гордон снизил голос на пол тона, до еле различимого шёпота: - Что ты делаешь? - Целую тебя, ты разве не чувствуешь? - Чувствую. - Тогда закрой рот и наслаждайся. И - странно - это подействовало. Коул расслабился, забыв обо всём. Он привстал со стула, потянув голову Альберта к себе. Заглянул ему в глаза, цветом похожие на недопитый в их стаканах виски. Розенфилд впустил свои пальцы в густые волосы Гордона и, ответив на его вопрошающий взгляд своей успокаивающей уверенностью, поцеловал его, горячо и глубоко. Не зажигая свет, Альберт опрокинул Гордона на старый широкий диван. Освободив себя и Коула от пиджака и рубашки, он принялся целовать его грудь и крепкий живот. Гордон возбудился быстрее, чем ожидал того Розенфилд. Он спустился пониже и сделал Коулу минет. Потом, при блёклом свете луны, Альберт позволил Гордону войти в себя, он сидел на нём верхом и смотрел, как волосы Коула рассыпались по подушке, как жадно тот открывает рот в ожидании. Альберт снова и снова, не переставая двигаться, наклонялся, чтобы поцеловать Гордона, ощутить запах сигарет и терпкое послевкусие клюквы на губах. Они занимались любовью, пока оба не устали. И как только они уснули на одном диване, обнявшись, в хрупкой гармонии, трезво и окончательно наступило утро. После этого они ещё несколько раз виделись. Встречались, чтобы выпить, поговорить так, как не могли наговориться в офисе. Иногда Альберт оставался у Гордона. Иногда Гордон - у Альберта. А потом на их отдел, как атомная бомба на Японию, свалился засекреченный проект "Голубая роза". "КАК ПОЭТИЧНО", думал Коул. Всё реже и реже Розенфилд и Гордон видели друг друга вне рабочих кабинетов, всё больше и больше их окружали секреты и тайны, а потом и вовсе, с головой, обоих поглотил Твин Пикс. Коул решил бросить курить, но кофе они по-прежнему пили вместе. Гордон заметил, как Альберт постепенно оброс ещё большим количеством шипов, как холодно порой он отвечал ему на общих собраниях о проделанной работе. И, как тихую мантру, Коул раз за разом стал повторять: - Альберт, иногда я очень за тебя волнуюсь. Альберт не мог уснуть. Ночная свежесть обернулась агонией. Пальцы ног начали холодеть. Он встал и хлопком закрыл окно, долго ещё смотря сквозь толстое стекло вниз - на пустынные улицы города и редкие фонари. "Даже если мы всё делаем правильно, почему я не могу забыть?" Ополоснув в тёмной ванной лицо, Розенфилд посмотрел в зеркало. И ничего не увидел. "Пустота. Опять пустота. Я знаю". Ему страшно, катастрофически захотелось курить. Не надевая тапочек, в одной пижаме, он выбежал в холл отеля, тихо прикрыв за собой дверь. Здесь ещё горели ночники и свет резал глаза. Альберт настойчиво двинулся прямо по коридору. Постучав три раза, он выждал паузу. Затем постучал ещё три, уже сильнее. Он не надеялся, что Гордон услышит его, проснётся, откроет дверь и бросится навстречу. Альберт молча стоял, не понимая, что он вообще делает. Но: - ВХОДИ. Робко посмотрев на чёрный прямоугольник, Альберт нащупал ручку и мягко приложился плечом, чтобы без шума зайти внутрь. Коул щёлкнул включатель прикроватной лампы и недоумевающе сел на край, озабоченно вглядываясь в тень Розенфилда, попутно настраивая слуховой аппарат. Альберт изобразил, как часто позволялось только ему, чтобы Гордон уменьшил громкость. Коул перевернул рычаг и на его лице проступило недоумение. Розенфилд подошёл близко к сидящему Гордону, посмотрел на него сверху вниз, затем бесшумно опустился на колени и, положив руки на плечи Гордона, разорвал тишину: - Скажи это шёпотом. - АЛЬБЕРТ? - Скажи это, ради меня. - АЛЬБЕРТ, ИНОГДА Я ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ЗА ТЕБЯ ВОЛНУЮСЬ, - повторил Коул. - Нет, скажи это шёпотом. Гордон смотрел на напарника несколько долгих секунд, вбирая весь его образ своей сущностью. При таком освещении глаза Альберта казались совсем чёрными, как уголь, который вот-вот загорится. - Альберт, я волнуюсь за тебя всё время... Чт-... - не успел договорить Гордон, как его руки плотно прижались к клетке рёбер в порывистом и крепком объятии так, что стало трудно дышать. Розенфилд решительно обнял его, будто на прощание, будто в чистейшем катарсисе отпуская дорогую часть себя. Инстинктивно Коул почувствовал, как на плече стало расползаться небольшое мокрое пятно, но не подал виду, что заметил. Потому что мужчины не плачут. Особенно мужчины из ФБР. Альберт вдыхал запах Гордона снова и снова, его никогда не было достаточно. Он ощущал тепло тела и упругость мышц, будоражащую горечь сигарет. Так же внезапно Альберт разомкнул кольцо рук, почувствовав заботливый хлопок ладони по своей спине. - Спокойной ночи, Альберт. - Спокойной ночи... Гордон. На следующий день всё вернулось на круги своя.