вкус цветов на моем языке

В моих легких из-за тебя распустились цветы, и, бесспорно, они прекрасны, но из-за них я не могу и вдоха сделать.

      Уилл Байерс никогда не думал, что ему повезет настолько, что он встретит своего соулмейта. Он никогда не думал, что на его руке появится росток, уже не говоря о том, что распустится цветок. Хокинс — город маленький, а потому и шанс встретить в его пределах своего соулмейта совсем невелик. Из знакомых семьи Байерс нет никого, на чьей бы руке распустились цветы; у Джойс до сих пор закрытая черно-белая фиалка на запястье, а на руке Джонатана блеклая пожухлая гвоздика, тоже не окрашенная яркими красками.       Глядя на запястья родных, Уилл думает, что так будет и у него — ему ни капли не грустно от этого, потому что так, возможно, даже лучше. Он продолжает жить, как и все школьники, легко и безмятежно, до тех пор, пока ему не исполняется тринадцать — запястье в этот день покалывает и зудит, но Уилл старается не обращать внимания, потому что у него праздник, его друзья рядом — уплетают за обе щеки малиновый торт, испеченный Джойс. И Майк рядом, сидит близко и улыбается тепло, разнося трепет по всему телу. Байерс упирается взглядом в тарелку и дышит глубоко, совсем не понимая, откуда взялся этот жар в щеках и дрожь в пальцах.       Праздник проходит в добродушной теплой атмосфере и, оставаясь на ночевку, ребята не спят и делятся разными историями; от самых веселых и нелепых, до страшных, от которых в венах кровь стынет. И когда мальчики засыпают, Уилл, наконец, смотрит на запястье, что продолжает свербеть и жечься. Цветок, небольшой красноватый георгин, чьи лепестки только слегка приоткрылись, но уже такие яркие, такие непривычные на бледной коже. Уилл смотрит на него и не знает, радоваться ли ему — найти соулмейта в столь раннем возрасте почти нереально, еще более невозможным кажется то, что он понятия не имеет, кто может быть его второй половиной. Оглядываясь на спящих мальчишек, он на короткое мгновение задумывается о том, каковы шансы, что это Майк, но тут же отгоняет мысль — Уилер никак не может быть соулмейтом. Мальчик не может им быть, это должна быть девочка.       — Чего не спишь? — Майк замечает внимание и приподнимается в своем спальнике, глядя заинтересованно.       — Смотри, — решение спонтанное и Уилл о нем никоим образом не жалеет, придвигаясь ближе к другу и вытягивая руку перед ним, — он распустился.       Майк вскидывает в удивлении брови и стремглав подсаживается почти вплотную, касаясь рисунка на коже аккуратно, словно боясь спугнуть маленький цветок. Уилл хихикает, вновь заливается краской и правда хочет, чтобы Уилер не прекращал прикасаться к его метке. Ощущения приятные, неповторимые.       — Круто, — выдыхает Майк, проводя пальцем по лепесткам, — а мой никак не расцветает. Ты знаешь кто это?       Байерс качает головой и поджимает губы, чтобы не сболтнуть, что хотел бы, чтобы это был он, Майк. Он поджимает губы и смотрит на свое запястье, зажатое в руках Уилера — кажется, что так и должно быть. Словно он был рожден для того, чтобы быть зажатым в ладонях Майка.       С того момента проходит год, а своего соулмейта Уилл так и не находит. Он знает, теперь знает, кто это, но все равно не находит — тот далеко, за пределами досягаемости с так и не раскрывшимся цветком и улыбкой, которая всегда заставляла сердце Байерса подскакивать к горлу. Майк Уилер, без сомнения, вторая половина Уилла Байерса. Он, без сомнений, и погибель его.       Уиллу четырнадцать и его маленький георгин разрастается до локтя большими цветами, ползет вверх к плечу новыми бутонами. Нежно-розовые и ярко-красные, цветы радуют мальчика и приносят нескончаемую боль, потому что его родственная душа не знает, не хочет, не любит. Цветы растут на его руках ночами и распускаются красиво, но почти вянут, когда Уилл случайно видит Майка под руку с девочкой. У Джейн на запястье нет ничего, даже ростка, но Майк все равно с ней рядом, все равно сжимает ее руку и целует губы, а бедняжка Уилл стоит в конце коридора, смотрит и шепчет одними губами:       — Нет, пожалуйста, нет.       Уилл знает, что это значит; прочитал в книге и услышал от матери, когда та изучала его георгин после его появления. Он знает, что цветы на запястье Майка могут не раскрыться, — он не любит своего соулмейта так сильно, чтобы цветы начали расти, его любви недостаточно. И Уилл знает, во что превращается связь от безответной любви, и ему по-настоящему страшно.       Когда цветы переползают с плеча на лопатку и грудь, Байерс, наконец, чувствует их. Они разрастаются и двигаются, врастают в вены и зацепляются за ребра — заполняют собой Уилла полностью. Из-за них Байерс пропускает школу, потому что встать с утра с кровати у него не получается, из-за них роняет огромные слезы, когда чувствует, как георгины обвивают своими корнями его ребра; из-за них давится воздухом, стоит красивейшим бутонам распуститься в легких. Уилл терпит и дышит через раз, но когда на пороге появляется взволнованный Майк, Байерс заходится кашлем, задыхается.       Находиться рядом с Уилером теперь невыносимо — спирает дыхание, бьет дрожью крупной и холодом по пальцам. Майк же, как назло, всегда рядом; смотрит взволнованно и с вопросом.       — Что происходит, Уилл? — решается спросить, когда наедине, когда у Байерса, наконец, проходит спазм в горле и дышать становится немного легче.       Ответа у мальчика нет, лишь разросшийся в груди букет георгинов, которые принадлежат Майку и никому больше, о которых тот даже не знает, что они его. Байерс не говорит и уходит от ответа молча, вечером этого дня отхаркивая первые кровавые лепестки.       Становится намного хуже, почти невыносимо, потому что мама сидит рядом с его кроватью и утирает влажные дорожки со своих щек — она тоже знает, к чему все ведет. Уилл Байерс умирает без Майка Уилера, задыхается и давится цветами, которые теперь кроваво-розовые с примесью слюны. Маленькое сердце, обвитое, зарытое в букет из цветов, разрывается и крошится, когда Майк на пороге замирает в ужасе, в скорби безумной. Он смотрит на пол, усеянный влажными кровавыми лепестками, и бросается к Байерсу, хватая за руки.       — Что происходит, Уилл? — спрашивает вновь, спрашивает каждый раз, надеясь услышать хоть что-то, кроме хрипа. — Что с тобой?!       — Майк… — выдыхает с трудом, но внезапно так легко — Уилер держит за руку и удушье отступает, — это все цветы. Они убивают меня. И ты тоже.       Уилер удивленно вскидывает брови, хмурится и сжимает руку крепче — смотреть на него у Уилла не получается и он опускает взгляд на их сцепленные руки. Байерс чувствует себя разбросанным по полу, раздавленным и на грани истерики. На грани того, что его сейчас непременно стошнит тонной лепестков.       Он смотрит на руку Майка и думает о том, что устал. Устал так сильно игнорировать их связь, устал держать себя на расстоянии, устал любить болью.       — Ты моя половина, Майк, — почти шепчет Байерс, краснея жутко и задыхаясь вновь, — и я так люблю тебя, что не могу дышать — они не дают и вздоха сделать. Пожалуйста, Майк, прошу тебя, останови это! Помоги мне!       Уилл плачет, роняя слезы на свои колени, а у Майка воет и ревет сердце — крошечная гортензия раскрывает свои голубые лепестки незаметно для обоих мальчиков, скрытая за рукавом толстовки. Уилер обнимает заходящегося кашлем Байерса и прижимает к себе бережно, словно боясь, что тот треснет по швам, развалится прямо в его руках. Он ничего не говорит в ответ, лишь бесконечно повторяет извинения и зарывается ладонью во влажные от пота волосы. Извиняется за то, что не любит.       Майк проводит все дни рядом с Уиллом, пока они посещают больницы и справляются у врачей, как можно помочь. Держит его за руку, когда тот откашливает новую порцию лепестков, и рвет отношения с Джейн, которые так и не успели начаться. Девочка не расстраивается и улыбается ему понимающе, глядя на его запястье — там распускается красивая голубая гортензия, ещё маленькая, но уже такая пёстрая.       Врачи говорят об операции, рассказывают, что могут вырезать все ростки и бутоны из лёгких, вырвать корни из вен и рёбер, но смотрят печально — вместе с цветами вырвут все чувства, вместе с его родными георгинами вырежут и соулмейта. Уилл тихо плачет ночами в подушку, отхаркивает редкие уже лепестки и прижимает ладонь к груди, где букеты такие пышные, что не дают дышать нормально. Майк, неудобно свернувшийся на стуле, слышит каждый всхлип и у него самого спирает воздух, а маленький цветок горит огнём на запястье — Уиллу больно, и вся его боль по костям Майка, невыносимо и хочется завыть.       Байерса рвёт лепестками с кровью, расчерчивает дорожками слез и ранит любовью к своему соулмейту безответной, а Майк подбирает каждый лепесток бережно и внезапно они самое дорогое, что у него есть. Уилер знает, что друг умирает из-за него, знает, что его георгины не дают Уиллу дышать и что именно он виной всему, оттого и не понимает, почему Байерс не соглашается на операцию. А Уилл смотрит на Майка сквозь пелену слез и знает, что иначе не может, что до последнего верит — пройдет, а посмотреть на запястье Уилера постоянно забывает; там уже два куста гортензии и крошечные листики астранции.       Майк Уилер понимает, что любит, почти поздно, но он любит, и Уилл прекращает кашлять. Не сразу, нет, но цветы в нем больше не разрастаются, пожухлых лепестков все меньше на ладонях после кашля, и Байерс думает, что с ним что-то не так. Он боится, что со связью что-то случилось, потому что болеть почти перестает. Он глядит на Майка и маму испуганно и дрожит всем телом, когда говорит:       — Я… я не знаю... не знаю, что происходит, — он смотрит на Джойс, потому что на Майка поднять взгляд у него не хватает смелости, — мне вдруг стало легче дышать и… я больше не чувствую, что они растут. Мам, что происходит? Что случилось? Это плохо?       Но Джойс будто и не слышит; смотрит на Майка внимательно, словно надеясь найти ответ, а потом просто приближается к сыну и обнимает крепко, прижимая к себе и целуя в макушку.       — Все хорошо, солнышко, — шепчет она. — Теперь все хорошо. Ты больше не задыхаешься, потому что кто-то другой уже дышит тобой.       Она улыбается Уиллу, — измученному и бледному, но, наконец, здоровому, — и кивает на Майка. Тот хмурится и касается рукой собственного запястья, где гортензия уже переползает на локоть — дышит, кто-то уже дышит Уиллом Байерсом, кто-то собирает все цветы и лепестки из его лёгких, кто-то любит так же, как и любит Уилл. Майк.       — Вам, наверное, так много нужно сказать друг другу, — Джойс суетится и спешно покидает погрязшую в тишине комнату, не забывая крепко обнять Уилера и рассыпаться в благодарностях — спас.       Они остаются наедине и Майк правда не знает, что сказать — Уилл смотрит на него широко распахнутыми глазами, дышит осторожно, стараясь не вдыхать глубоко, потому что кусает израненное от рвоты горло. Они не знают, как заговорить, потому что так долго молчали, и Майк решается первым. Приближается к софе и садится, похлопывая на место рядом с собой.       — Мой цветок тоже уже распустился, — говорит он, задирая, наконец, рукав своей толстовки.       Байерс смотрит на цветы, на яркие голубые лепестки и чувствует, как сердце в груди заходится бешено, стучит в цветках георгинов о клетку рёбер и вновь почти не дышится, вновь комок в горле увядающими листьями и слезы в глазах. Он так долго ждал этого, мечтал и просил ночами сквозь крики боли, рисовал наброски в своём альбоме того, какими будут цветы на руке Майка, когда тот, наконец, ответит, когда заметит и полюбит. Эти цветы, настоящие, намного лучше любого его рисунка.       — Очень красивые, — выдыхает с улыбкой Байерс, — мне очень нравятся гортензии.       Майк знает, и потому не удивляется, что именно они распустились на его руке, маленькие и хрупкие, как и сам Байерс, оттого ещё более любимые.       — Прости, что заставил тебя ждать, — говорит Уилер, касаясь руки мальчика и чувствуя тепло, самое приятное, самое лучшее, — прости, что у меня заняло так много времени влюбиться в тебя.       Уилл кивает; никогда не сердился на Майка за это, никогда не обвинял его, всегда любил, как бы больно ни было. Он никогда не думал, что найдет своего соулмейта так рано и так близко. Никогда не думал, что почти погибнет, но влюбляться будет ещё сильнее, задыхаться не только от лепестков безответной любви, но и от поцелуя мягкого, родного и нужного. Задыхаться от того, что дышат им полностью.