Часть 1
26 ноября 2017 г., 22:25
It’s not about the past It’s not about the future It’s all about today
Чимин роняет ключи от квартиры, промахиваясь мимо кофейного столика, когда Мири цепляет когтями между дыр на его джинсах, разукрашивая розовыми полосами правое колено. Мальчишка стискивает зубы, шипя, но питомца все равно любовно чешет за треугольным ушком, подставляя ладонь для жидких поцелуев с ароматом собачьих консервов. — Скучала, малышка? — сгибаясь почти пополам, Чимин подхватывает щенка за волосатый живот и качает у груди, получая истинное удовольствие от той радости, что переполняет его маленькую принцессу. Мири ласково и абсолютно безвредно кусает за пальцы, пока мальчик шагает на кухню, попутно включая в каждой комнате свет. Квартира задыхается от переполняющей ее тонкие стены тишины. Каждая ее полочка тоскует по тому, кого не было ни вчера, нет сегодня, не будет и завтра. Чимин страшно голоден, но тем не менее первым делом подогревает в микроволновке именно ужин Мири, которая трется об его штанину, расчесывая влажный, блестящий в полумраке нос. Часы гудят с обратным отсчетом, а в холодильнике удачно обнаруживается вчерашние спагетти, что Сокджин любезно приготовил во время своего последнего визита. И не так, чтобы Чимин сам не умел готовить, но ему всегда было куда легче мазать руки в крупе или ломтиках петрушки ради кого-то, но не ради себя. В чем удовольствие, если никто не оценит? И пусть Мири любит время от времени украсть с чужой тарелки пару тефтель, она не расскажет после о том, каким густым получился соус, насколько нежной удалась говядина. Чимин накладывает себе целую миску, а затем глядит на переполненные краешки керамики, выбрасывая обратно в кастрюльку большую половину. Да, он голоден, но плотно ужинать его не заставит даже рыдание собственного желудка. К тому же сегодня особенный вечер. — Приятного аппетита, — желает красавице, виляющей задиристо торчащим вверх хвостом под ногами, и оба немедленно разделяют вкусный ужин. Чимин заметно торопится проглотить каждый кусок, словно куда-то невозможно опаздывая. То и дело поглядывает на часы микроволновки, стуча вилкой по тарелке, и это единственная музыка, слышная в этот час в квартире. Никакого телевизора, радио или даже мыслей, случайно произносимых вслух. Чимин от чего-то напряжен и взволнован. И даже щенку это понятно, ведь от хозяина тот не отходит ни на шаг. После ужина следует душ. Чимин смывает ту малую часть макияжа на лице, с неприязнью замечая в зеркале пару прыщей за подбородком. Светлые волосы сушит только полотенцем, чистит зубы не один раз, а целых два, а затем рисует спонжем новое лицо дорогой качественной тоналкой, ведь, еще раз, этот вечер — особенный. — Как думаешь, сильно заметно? — волнуется мальчишка, крутясь перед собственным отражением, заставляя собаку забавно склонить голову на бок, ведь ей далеки для понимания такие вот человеческие заботы. Но Мири вдруг подает голос, виляя хвостом, и Чимин смеется, не глядя на нее, принимая это за комплимент. Вместо футболки и спортивных штанов, он прикрывается лишь халатом, затягивая пояс потуже, волнуя недавно наполненный едой желудок. Возвращается на кухню только для того, чтобы взять стакан воды и еще раз проверить время на табло. У него остается еще семь с половиной минут. Мири топает за ним в спальню, волоча в зубах одну из своих писклявых игрушек. Эту резиновую утку ей на прошлое Рождество подарил сам Чимин, и пожалел об этом буквально той же самой ночью, когда утка издавала самые раздражающие звуки без остановки на протяжении нескольких часов, пока Мири не могла наиграться. Чимин много раз думал о том, чтобы выкинуть этого резинового дьявола, но эта малышка слишком скоро и слишком сильно привязалась. И как, в этом случае, он мог с ней так нечестно поступить? Отворачивая уголок одеяла, Чимин переносит ноутбук на постель, устраиваясь таким образом, чтобы удобно разместить гаджет на коленях. Мири ластится под бок, крутясь по своей оси до тех пор, пока не находит и для себя подходящую позицию рядышком с хозяином. Мальчишка водит по сенсорной мышке указательным пальцем одной руки, а другой без остановки приглаживает щенка за уши, с трепетом сообщая: — И ты по нему соскучилась? Я уверен, он по тебе тоже. Скудный профиль в скайпе сигналит зеленой галочкой о режиме онлайн. Чимин разглядывает свое лицо в камере, надеясь на то, что в тусклом оранжевом свете спальни будет трудновато заметить следы недосыпа, печали и плохого питания. Желудок урчит и ноет, потому что с ним, в который раз обошлись плохо, не дав как следует насладиться первым приемом пищи за день. Чимин включает на фоне музыку, чтобы отвлечь и его, и самого себя. Еще три минуты до того момента, когда сердце разобьется, кажется, уже в тысячный раз от тоски. Три минуты до того, как в ребрах впервые за неделю зацарапает живое. Три минуты нарисовать на губах улыбку, которая больше надежды и следующего дня необходима человеку по ту сторону экрана. Две минуты с половиной, а Чимин уже вытирает мокрые пятнышки на нижних веках, ведь никогда не умел скрывать разрывающих на части эмоций. В отличие от того, кто на полторы минуты раньше заходит в сеть и вызванивает один единственный контакт среди миллионов и миллионов чужих, ненужных. — Привет, — вещает хриплый голос, слегка искаженный технологиями и тысячами километрами Тихого океана между ними, — я ждал этого всю неделю, — признаются без капли смущения, а только пододвигаются поближе к объективу не слишком качественной камеры, радуясь даже такой вот встрече, состоящей из пикселей и помех. Чимин разлепляет присохшие друг к дружке губы, чтобы пролепетать ту речь, которая повторялась в его голове много ночей, но страх выплакать внутренности прямо на клавиатуру заставляет обратно поджать рот и лишь сухо кивнуть, опуская плечи. — Малыш, скажи же что-нибудь, умоляю, — сокрушенно просят, дергая предплечьями вперед, но очень скоро понимая, что не дотянуться, как бы горячо ни было желание. У собеседника за спиной гордо подвешен за шток флаг Соединенных Штатов, а откуда-то снаружи тесного помещения слышится возня вечно занятых людей. Чимин ненавидит эти декорации и привычку наблюдать их каждый раз, когда им удается встретиться мимолетно от нехватки времени — Чонгук, — наконец шепчет он, беспокоя Мири влагой на своих пальцах. Щенок поднимается на все четыре лапы и протаптывает дорожку по его ногам, обнюхивая уголок экрана компьютера. Чонгук сначала не понимает, что это вдруг появляется на камере, но белая шерсть и крохотный розовый язык вынуждает выпустить из груди облегченный смех, поднимающийся из самой утробы. — Две мои самые любимые малышки, — мягко говорит он, не замечая, как рука инстинктивно ложится на прохладную поверхность, бесполезно разглаживая изображение. — Как ты с ним справляешься? Он хорошо питается? Достаточно спит? — Иногда у нее все еще режутся зубки, но я недавно купил специальные кости… — Я спрашивал у Мири, — перебивает Чонгук, радуясь хотя бы тому, что Чимин наконец-то пошел на контакт. Мальчишка хмурит брови, не понимая. Неужели макияж не помог? Неужели так сильно заметно, что он совсем себя не жалеет? — Гук, я в порядке, — он терпеть не может об этом напоминать, ведь из них двоих именно Чонгук постоянно находится в опасности. Именно он не дома. — Я тебе не верю, — вот так просто отвечает возлюбленный, по привычке проталкивая язык под верхнюю губу, как и всегда, когда приходится бороться с подкатывающими к горлу почти что радиоактивными волнами раздражения. — Потому что я сам не в порядке, находясь так далеко от тебя. Потому что я забыл, что такое здоровый сон, когда ты не со мной, и я не могу почувствовать на простынях соленый запах твоих масел для тела. Потому что я теряю рассудок, если твой лучший друг рассказывает мне о том, как ты недоедаешь и принимаешь обезболивающие, ведь в прошлом месяце повредил лодыжку, а я и не знал. Как видишь, мне не тяжело признаться, что я без тебя не справляюсь и ощущаю себя неполноценным. Почему так тяжело признаться тебе? Чимин от неожиданной тирады, нацеленной только на его честность, подтягивает на плечи одеяло и долго глядит на любимое лицо, терпеливо ожидающее от него по ту сторону океана достойного ответа. Мири спрыгивает с постели, как будто зная, что разговор не для ее ушей. И стены вдруг холодней в несколько раз, пропускают внутрь, за бетон звуки дождя и стройки через улицу. Сколько уже прошло дней? Больше ста, когда Чимин в последний раз дотрагивался до чонгукового лица? Когда нежно водил недлинными ногтями по мягкой линии подбородка и оттягивал через фаланги густые смоляные пряди, что неизменно пахли одним и тем же замшево-мускусным бальзамом. Глядя прямо сейчас на Чонгука, мальчишка не узнает свежий шрам над левой бровью и слегка неровный карамельный загар до линии ключиц. Человек на экране его компьютера — все еще самый любимый на всем белом свете, но по прошествии такого большого количества времени больше не узнаваем на все сто процентов, и это как раз-таки не объяснить словами, не передать по почте с надеждой, что адресат получит письмо «до», а не «после». И когда Чимин, запинаясь, начинает с имени: — Чонгук, я… Он облегченно выдыхает несказанное грудью наружу, когда не дают закончить сирены и призыв немедленно построиться на борту корабля. Чонгук пытается игнорировать в себе идеальную дисциплину и привычку следовать приказам, ведь ему хочется Чимина дослушать. Только вот мальчишка вдруг понимает, что, возможно, впервые его работа спасла их обоих от катастрофически неправильных слов и решений, потому что ничего хорошего говорить он не собирался. — Я тебе перезвоню сразу, как появится минута, — врет Чонгук, и не успокаивает даже самого себя сладкими речами, от которых у Чимина заболевает душа, — я люблю тебя, — и в самую последнюю секунду обещание, данное множество раз, но больше не приносящее ничего, кроме новой причины этой ночью не сомкнуть глаз, — я вернусь к тебе. Чимин опустошенно хлопает крышкой ноутбука, смещая его с колен на краешек матраса. Мири возится в коридоре с резиновой уткой. Мальчик больше не слышит даже ее невыносимых завываний, а только гулкий стук собственного сердца, барабанящий от того, что могло произойти, не случись эта экстренная ситуация во время их разговора. Пережили ли бы они оба ту боль, от которой избавила обоих сирена? Помогли бы Чимину его проклятые обезболивающие?***
Тэхен — замечательный друг, когда дело касается коньячных субботних вечеров и бессмысленно важных разговоров. Он приносит с собой хорошее настроение и новое лакомство для Мири. Слушает Чимина, слушает и слушает до тех пор, пока слова не превращаются в тишину, а затем говорит уже сам что-то вроде: — И в каком месте ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? Чимин смеется впервые за неделю, бросая в приятеля запечатанные приправы для лапши. Жалости достаточно. Больше только в том случае, если он соберется в ней захлебнуться, но вместе с тем жить-то все еще сильно хочется. Даже если пока одному. — Что ты хотел ему сказать? — не отстает Тэхен, забирая щенка с пола к себе на грудь. Мири копает лапами рисунки на его худи, слизывая крошки недавно съеденного сэндвича. — Ты знаешь. — Знаю, но хочется услышать, как ты это произносишь вслух. Тэхен уверен, что мальчишке не хватит смелости. От того, как сильно он ошибается внутри давится кислородом его большущая притесненная гордость. — Если ты его бросишь… — Тэхен должен быть лучшим другом именно Чимину, но прямо сейчас, не объявляя стороны, он встает на одну конкретную, готовый подставить грудь на ее защиту. И Чимин это ценит куда больше его компании в такие же промозглые ноябрьские сумерки. Питомец хлопает черными глазами-бусинами, скребясь постриженными когтями хозяину по лодыжке, что не до конца зажила и периодически напоминает о себе тихой болью. Бросить Чонгука? Чимин не уверен, что его когда-либо хватит для совершения такого отчаянного поступка. — Не бросить, — отвечает вслух, — просто… сделать выбор. — Ты готов с ним так поступить? — злится приятель, чуть подпрыгивая с дивана от желания высказать куда больше, — черт, да ты хоть приблизительно врубаешься о том, какой ты ебучий везунчик?! Многие пары, как ваша, сдуваются на втором году зефирных отношений, загибаясь от рутины и совместного проживания! Я сам просиживаю свою задницу каждый гребанный день по восемь часов на стуле в компании по производству шкафов, в которых я ни черта не понимаю, а затем возвращаюсь домой к коту и первым сезонам «Доктора Хауса», потому что в моей жизни — это пока что самое красочное событие из возможных. По тебе же сходит с ума, мать его, боец 3-ей дивизии корпуса морской пехоты США, который служит в сильнейшей армии мира и возвращается с операций по одной простой причине — из-за тебя! Неужели это для тебя ничего не значит? Я отказываюсь поверить в то, что ты считаешь правильным поставить его перед выбором: долг перед страной или перед тобой. Потому что это ни черта неправильно! Потому что ты ведешь себя, как жалкий эгоист! — Тэ… — Или ты хочешь это сделать, потому что заранее знаешь, что он выберет тебя? — рассуждает Тэхен громче, чем, возможно, следует. Чимину не нравится косвенное участие его соседей в этом разговоре. — Тогда задумайся еще о том, как он будет себя чувствовать после того, как откажется от причины всем его близким так сильно им гордиться и ждать возвращения домой. Ты сам… как ты сам переживешь эту потерю? И будет ли она того стоить? — Если он будет рядом со мной — целый и невредимый, — Чимин встает с дивана, твердо решая оставить за собой последнее слово, — и мне не придется молиться каждую ночь Богу, в которого я никогда не верил, тогда да. Это будет стоить всего.***
Через три недели должно случиться Рождество, а Чимин с семи лет не писал Санта Клаусу ни одного письма. По очевидным причинам в этом году все-таки хочется написать одно. Только в этот раз попросить не игрушку из комиксов DC, и не новенький плеер с отцовским сборником песен, а живое и теплое рядом. Мири подходит под описание, но она слишком мелкая, чтобы занять собой вторую половинку постели, а еще под ее кожей не набухают восхитительные сухожилия, и рук нет, что сомкнут кольцом вокруг пояса для горошин поцелуев в пушок волос на затылке. Чимин любит свою собаку, но каждую ночь ему нестерпимо нужен другой человек. Будет ли в мешке Санта Клауса достаточно места, чтобы вместить одного? Чонгук обещал выйти на связь в сочельник. Говорил, что сделает все, от него зависящее, чтобы в этот раз никто не вмешался, никто не отвлек. Наверное, все же от него зависело слишком мало, иначе от чего Чимину этим вечером заканчивать в одиночестве бутылку красного полусухого, играясь ножкой бокала в руке? Он специально постелил новенький плед на полу, ведь Чонгук обещал не десять минут, как обычно, а целый час. Приоделся в единственную шелковую рубашку из гардероба возлюбленного, как бы отмечая принадлежность другому живому существу. Включил любимый альбом Лары Фабиан, но теперь под строки «сhoose what you love most, and let it kill you» вино ударяет в голову и малиновое пятно расползается по снежному пледу так уродливо и красиво одновременно, что плакать хочется уже только поэтому. И все потому что: «малыш, меня вызвали» и «я буду просить прощения до конца своей жизни за это, и за все остальное». Чимин собирается прикончить бутылку до той секунды, когда на ее дне больше не будет видно ни одной капли. Он собирается выбросить плед этой же ночью вместе с рубашкой, что впитала в себя его слезы и ощущение горькой, ставшей уже привычной ненужности. Он собирается уже наконец сделать что-то с тем, как опостылели уведомления скайпа, ведь ему сегодня никто больше не напишет. Мальчишка делает все это под болючие баллады, оставляет на голосовой почте Тэхена фальшивое, как зимняя погода за окном, сообщение о том, что он обещание не сдержал, но я в порядке. Он клянется больше себе, чем другу, что постарается быть в порядке и завтра, но укладывая себя в постель слишком рано для теперешнего времени суток, думает, что в порядке больше не будет никогда. И вот это вот куда больше походит на правду.***
От Сокджина несет имбирными пряниками через несколько комнат, украшенных блестящими гирляндами. Намджун неумело напевает песенку из рекламы Кока-колы, и Тэхен разговаривает с родственниками из Кореи по телефону, получая и раздавая поздравления. Чимин собирается предложить свою помощь хену в готовке праздничного ужина, когда заявляются нежданные гости, преодолевшие огромное расстояние ради долгожданной встречи. — Где твое лицо, мелкий? — начинает Юнги ожидаемо с недовольной гримасы и легкого подзатыльника от Хосока, который стоит за спиной с дорожными сумками и завернутыми в упаковочную бумагу подарками. Чимин концентрируется на светлых эмоциях от восторга вновь видеть лица близких друзей, а не на ожидаемые намеки на то, что он снова потерял много веса. Все-таки Юнги всегда был слишком дотошным в попытке позаботиться, и именно эта его черта связала такой крепкий узел между ними, проживающими свои интересные жизни на разных концах полушария. Празднование проходит так, как его изначально спланировал Сокджин. Все смеются, шутят и делают убедительный вид, что все на месте и пустующий стул случайно был приставлен к столу. Просто хен ошибся. Просто за ужином периодически сквозит неловкостью и печалью от прощания с прошедшим годом. Просто ни у кого не хватает глупости заметить то, как часто Чимин поглядывает на экран своего мобильного телефона. Просто в 00:01 никто не звонит. Просто в 05:42 тоже. — У него не так много шансов выкроить время, ты знаешь, — напоминает умный Намджун, помогая убрать со стола грязные тарелки, когда остальные засыпают там, куда удалось донести ослабленные тела. — Я знаю, — говорит мальчишка, чувствуя, как придавливает к земле выключенный от обиды мобильник в кармане. — Скажи, хен, а когда было по-другому? На этот раз Намджун не отвечает. Чимин его ответа и не ждет.***
Мири исполняется три года в середине января. Земля такая же влажная и липнущая грязью из луж к ботинкам, как и в конце 2017-го. Дышать за шарфами затруднительно, а без них очень скоро застает вредная простуда, вынуждая тратить кровные деньги на дорогие лекарства. Чимин заболевает, греясь о собачью шерсть под боком, забывая про указания лучших друзей пить как можно больше жидкости и не пропускать прием таблеток. Ему с температурой паршиво, но, как бы смешно это не звучало, чуть менее одиноко. Она будто знает, где болит сильнее, и начинает агонию прямо оттуда, заставляя скорчиться комочком плоти на диване под двумя одеялами и провалиться в спасительный сон, где от боли одно упоминание, и любовь на расстоянии почти что можно ощутить пальцами. Он не слышит, как в ноутбуке его безуспешно вызванивают несколько раз подряд, сдавшись только от того, что обязательства ждать не умеют. А Чимину снится Чонгук и его большие розовые ладони, где каждая родинка, как карта к сокровищам, а каждый поцелуй исцеляет так, как ни один антибиотик никогда бы не смог. Чимин не выходит на связь и последующие два раза. И не так, чтобы дел было слишком много. И не так, что вдруг взял и разлюбил. — Тогда почему? — спрашивает вечно озабоченный Тэхен, нервно сминая желтые салфетки из доставки китайской еды. Мальчишка верит, что это уже очень большое дело — признаться себе. — Мне почему-то так легче пережить еще один день.***
На военной базе «Кэмп-Кортни» в префектуре Окинава, Японии выдались непередаваемо жаркие деньки, наполненные запахами серы и пепла. Гражданская война маленьких областей замучила даже самых непреклонных революционеров, и больше всего жалко было детей, которые забывали свое детство на детских площадках и становились взрослыми не потому, что так хотелось самим, а потому что война ни в одном поколении никогда и никому не предоставляла выбора. Чонгук покидает лагерь на огромном судне, как часть этой самой войны, этой уродливой болячки, что разрасталась с каждым новым днем все сильнее, захватывая новые и новые города. Его форма стягивает в жгуты обессиленные конечности, а ружье за спиной оставляет остывшим прикладом на позвоночнике ожоги. Югем, что на один шаг отстает позади, мечтательно рассказывает о рыбном деликатесе и банке охлажденного пива из холодильника. Шону и Марк, так же следующие по пятам за своим командиром, о том, как уснут без задних ног на койках, а еще о том, как сильно надеются сюда не вернуться еще хотя бы несколько недель. Чонгук слышит их, но не слушает, думая лишь о том, как поскорее попасть в каюту и связаться с причиной за все вот это вот бороться каждый божий день. Но второй лейтенант говорит о собрании в его кабинете через пятнадцать минут, и требует потратить это время на душ и закуску, и старший офицер обязан на нем присутствовать в силу своей должности, которую Чонгук получил на третьем году службы. Покидая общие душевые кабинки, он слышит, как один из рядовых делится волнением от скорой встречи по скайпу со своей невестой, и неосознанно сжимает в руке кусок мыла, раздавливая его в жирную смесь, больше негодную для применения. И так проходит еще одна неделя прежде, чем у него появляется возможность запереться в каюте, отгородить себя от шума снаружи за бетонной дверью и долго, терпеливо загружать старенький, выделенный ему по службе компьютер. Чимин отвечает не сразу. Чонгук надеется лишь на то, что ответит вообще. Светлая макушка волос и распухшее от слишком резкого подъема среди ночи лицо вызывает у Чонгука яростное желание вытянуть пальцы и ущипнуть за розоватую кожицу, словно у дорогой любимой куколки на полке маленькой девочки. Красота Чимина неоспорима, но лишь сразу после сна она легкая и честная, как мамина любовь. Ею хочется упиться. Ее важно задержать в ладони и ни в коем случае не отпускать. — Прости, — прежде всего торопиться сказать Чонгук, — я не подумал о том, который у вас сейчас час. Мальчишка мямлит что-то похожее на «все нормально», продирая глаза и щеточки коротких ресниц. Включает ночник у постели, и Чонгук замечает, что тот спал на его половинке матраса. В уголке экрана можно заметить пушистый, чуть дергающийся из стороны в сторону хвост Мири, а на самом Чимине растянутую и когда-то неудачно постиранную футболку Чонгука с ржавыми полосами. Порванный ворот спадает с одного плеча, и кости торчат даже больше, чем месяц назад. А кожа тонкая, почти что прозрачная. Чонгук помнит ее запах, ее вкус и податливость, но боится, что в тот день, когда наконец-то удастся к ней прикоснуться, она треснет, как скорлупа, настолько хрупкая. — Черт, как же я по тебе скучаю, — вырывается у него до того, как он успевает сказать что-то еще. Чимин резко просыпается, как будто не ждал и не знал. Словно после всего удивлен слышать нечто подобное. Чонгуку физически больно от того, что его малыш разучился от него такое слышать. Ему хочется спросить так много всего: как прошел его день; как выглядит зима в Лос-Анджелесе; достаточно ли он тепло одевается; любит ли он все еще его? Но все это становится вдруг не слишком важным, когда Чонгук высматривает своим орлиным зрением стопочку лекарств на прикроватной тумбочке и градусник у ночника. И только за всем этим, как Чимина чуть потряхивает, а со лба катится к уголку рта испарина. — Ты болеешь? — вмиг злится юноша, не собираясь скрывать недовольство, — почему я не в курсе? У Чимина же слишком мало сил на ссоры и препирания, которые не имеют никакого смысла в той ситуации, в которой они с Чонгуком оказались много лет назад. Чонгуку нечего предъявить, кроме слов. Чимину давным-давно стало их слишком недостаточно. — Это всего лишь простуда, Гук, — отвечает мальчишка, ерзая поясницей по влажной противной простыне. Чонгук сжимает кулак у своего бедра, рискуя вспороть ногтями затвердевшую от оружия кожу ладоней. Слышит, как по рации передают об учениях и необходимости офицера присутствовать. Но пусть лучше корабль потонет прямо в эту секунду, чем Чимин от него еще что-нибудь скроет. — Может, это и всего лишь простуда, — цедит он сквозь зубы, пододвигаясь к камере ближе, — но это ты — тот, кто ею болен. Так что я хочу знать о каждой ебучей заразе, которая посмеет к тебе пристать, ясно?! — Мы можем поговорить об этом в другой раз? — практически умоляет Чимин, валясь обратно на подушки, выпуская изнутри стон. Чонгуку не известно, когда этот «другой раз» наступит, и наступит ли вообще? И Чимину не известно тоже. Так почему же он делает вид, что это его больше не касается? — В другой раз… — повторяет за ним Чонгук, пробуя на языке горечь фразы, всю ее обреченность и вредность. Нужен ли другой раз Чимину так же, как всегда был, есть и будет нужен самому Чонгуку? Чимин совсем скоро проваливается в сон, даже не закончив разговор, которого ждал вообще-то очень долго. Чонгука отчитывают, как первоклассника за пропуск учений, но на это плевать, в отличие от ужасающих подозрений, что его мальчишка дома наконец-то устал его ждать.***
— Чонгук, я прикрою, — Югем демонстрирует знак пальцем вверх, а затем несложную комбинацию пальцев, быстро пересказывающую тактику, придуманную в штаб-квартире. Юноша поднимает к груди винтовку, командуя солдатам следовать в ряд по его собственным шагам, четко выраженным на поверхности пляжа. Миссия не должна выйти сложной. Им только нужно освободить заложников, состоящих из местных полуострова и подняться обратно на судно, но как только из леса раздаются первые выстрелы по его рядовым, Чонгук осознает, как непростительно ошибался. Одному пуля попадает прямо в зеленую артерию на шее, разрывая на части связки и убивая почти что мгновенно. Чонгук оставляет тело сослуживца леденеть в грязи, пока новая порция обстреливающих зарядов не проносится прямо над его левым ухом, оглушая на минуту другую. — Всем ложиться! — командует, самостоятельно рухнув на землю, прикрываясь зарослями сорняков и листьями лопухов, достаточно высоких, чтобы дать немного времени на придумывание новой тактики. По рации передают о скорой поддержке с воздуха, а еще о том, что вражеские силы начали обстрел прямо из деревни, откуда заложники вот уже несколько ночей ожидают спасения. Югем говорит, что начнет ответный огонь с помощью снайперской винтовки из надежного укрытия, и все, чего он ждет — это знака, который подаст его офицер, когда решит, что время пришло. Оглядываясь назад на таких же молодых, как и он сам, ребят, Чонгук глотает через пересохшее горло их страх не пережить эту вылазку, а сам вспоминает до малейшей детали лицо Чимина и его неподдельную улыбку, когда у них все еще было все то, что впоследствии отняла его служба. Он обязан вернуться к нему хотя бы для того, чтобы извиниться за то, что не был рядом, когда все нечаянно покатилось к черту. За каждую пропущенную годовщину; за все Дни Рождения и первые снега на крыше их кирпичной многоэтажки; за недосказанные «я люблю тебя»; за болезни, с которыми пришлось справляться в одиночку; за то, что обещания превратились в пустые слова; за то, что «прости» стали в один момент говорить друг другу гораздо чаще, чем примитивное, но в любое время нужное «как твои дела?». Чонгук цепляется за холодный металл оружия, ненавидя применять его каждый раз по долгу службы. Над головой неожиданно ревут моторы обещанных военных самолетов, а Югем дожидается своего приказа, чтобы начать процесс освобождения местных жителей из лап смерти. Они теряют нескольких замечательных молодых ребят, которых ждут дома любимые семьи. Чонгук смотрит за тем, чтобы они забрали тела всех, кого возможно найти или собрать. Они не будут похоронены на земле врага, и их отвага ни в коем случае не будет забыта.***
— Тоже не спишь? — однажды ночью спрашивает Югем, садясь на койку в другом ее конце, протягивая вторую жестяную банку с пивом. — Кошмары? Чонгук убирает рабочий телефон в карман, и думает, что с кошмарами научился справляться очень давно, а вот с тем, что Чимин не отвечает на его звонки, не научится справляться никогда. — Типа того, — вместо этого отвечает он, принимая напиток, не особенно наслаждаясь его кислым хлебным вкусом. — Знаешь, я тут думал о прошедшем Рождестве, — заговаривает вновь приятель, ворочая в ладони потеплевшую от температуры кожи банку, — как моему младшему братишке исполнилось уже восемь лет… восемь, представляешь? Он мог попросить что угодно. Абсолютно все, что угодно. От конструктора Лего до потрясного радиоуправляемого вертолета, который купили всем его сверстникам. Но знаешь, что он попросил в итоге? Чонгук догадывается, но все равно проявляет интерес, делая еще один бедный глоток. — Мать сказала, что он написал в письме мое имя. Югем опускает плечи, как будто бы все это время держал на них всю планету с ее бессмысленными войнами и ненужными смертями. Тихонько роняет блестящие слезы себе на колени, забывая о пиве и о желании осушить его с прошлой недели. — А я на Рождество только мечтал не получить блядскую пулю! — ожидаемо сердится, поднимаясь обратно на ноги, и Чонгук взволнованно смотрит по сторонам, не желая будить весь отряд. — Эй, — встает следом, опуская тяжелую ладонь на плечо друга, — ты вернешься к нему, — обещает, в это мгновение, не заботясь о вероятности еще одно данное самим собой обещание не сдержать. Потому что, если понадобится, он примет эту самую пулю вместо Югема, а после все равно доползет до дома и, стоя на коленях, будет умолять Чимина принять его назад, полюбить его еще один раз и поверить ему в последний.***
К весне от мальчишки простуда отлипает, как старая кожа. Ее выбрасывать так же нежалко, как и тесные темно-синие джинсы, что на него больше не налезают с тех пор, как он набрал четыре килограмма, от необходимости питаться правильно и потреблять все, что готовит Сокджин. И когда Чимин подходит к зеркалу и замечает свежий румянец, а еще забытые в лет восемнадцать щеки и местами мягкий живот, то не бежит, спотыкаясь в спортзал или выбрасывать из холодильника все, что содержит глюкозу, а улыбается отражению, которое в кои-то веки не притворяется и не выдавливает из себя улыбку, как содержимое из тюбика зубной пасты, а, кажется, действительно счастливо. Потому что счастлив сам Чимин. Ну, то есть, до счастья ему конечно же еще далеко, но он, честно, в порядке. И с этим уже можно работать. Время от времени Тэхен передает ему новости от Чонгука, ведь Чимин все еще отказывается с ним разговаривать, но переживать ни в коем случае. Он должен знать, что Чонгук в безопасности прежде, чем лечь в постель, продеть руку через лапки Мири и заснуть на шесть с половинкой часов, а после начать новый день с надеждой разобрать однажды всю свою жизнь до первых кирпичиков и построить заново. Так, чтобы больше никогда не болело так же сильно. — Ненавижу тебя за то, что вытащил меня из дома для этого, — бурчит мальчишка, когда Тэхен заезжает на своем автомобиле на стоянку у чиминового жилого комплекса, проверяя время на наручных часах. Они потратили не меньше трех часов на то, что Тэхен выбрал себе костюм для корпоратива в своей компании, утверждая, что без мнения лучшего друга он не справился бы даже с галстуком. И все равно, что у Чимина самого был только один единственный однобортный костюм на самые крайние случаи. Все равно, что к мнению Чимина тот не прислушался даже в выборе полоски на брюках. Так что гнев мальчишки был вполне оправдан, ведь все это время он мог потратить на куда более полезные дела. Теперь ему нужно было срочно выгулять Мири, и приготовить свежую кашу на сегодня и завтра, а после доделать бумажную работу и позвонить младшему брату и спросить о вступительных экзаменах в университет. Открывая двери в квартиру, он ожидает, что щенок бросится ему в ноги, как обычно это и происходит, если он отходит даже на пару минут, но его встречают лишь вой сигналки проезжающей скорой из приоткрытой форточки на кухне и скрип половицы. — Мири! — зовет Чимин, разуваясь, — малышка, я дома! И снова — ничего. Мальчишка начинает волноваться, и почти что бежит в гостиную, роняя рюкзак на пол по дороге. Ключи, телефон и пару костей для чистки зубов маленьких собак разбрасываются и перемешиваются в беспорядке, но Чимина заботит только куда пропал его питомец? — Ми… — окончание фразы застывает на кончике языка, обжигая его до невидимых язв. Чимин спотыкается о порог, шагая назад немедленно, как будто бы от воплощения своего самого страшного кошмара. Но только перед ним вовсе не ходячий мертвец или чудище с тремя рядами зубов, а юноша в военной форме, которую до сих пор не успел снять. С отросшими вороньими волосами, большими черными глазами и невозможностью скрыть в них здоровенный страх быть отвергнутым. Мири любовно лижет ему руки, встречая так, как будто бы именно она отсчитывала минуты до этой встречи. Как будто бы именно она не спала по ночам и отказывалась принимать пищу. Как будто бы только она тысячи раз собирала куски своего сердца для того, чтобы сделать еще один вдох. Но нет. Все это делал Чимин. И ему сейчас не хочется лизать ничьи руки. Ему хочется крови. Ему хочется попросить свое сердце назад! — Я… — у Чонгука тоже не выходит сложить больше одного слога, так что их связывает тягучая неудобная тишина, нарушаемая лишь влажными звуками поцелуев собаки, — я хотел так много сказать, но теперь, когда правда смотрю на тебя, не могу вспомнить ни одного слова. Не хочется снова говорить «прости». Не поворачивается язык заговорить о любви. Не получается сказать ни черта, и только мысль, что все должно было быть по-другому, не покидает обоих. У Чимина есть право обижаться и дальше. Разорвать эти отношения на лоскуты, как и хотелось много месяцев назад. У него есть полное право забрать уже свою собаку, попросить вернуть ключи от квартиры и потребовать выйти за дверь раз и навсегда. У него на это право, построенное из сотен несостоявшихся встреч, звонков и разговоров. И все же у него остается еще одно право — быть честным с самим с собой. Чимин погряз в попытках закормить себя враньем и вызвать какой-нибудь диабет. Желудок отказывается принимать больше, а сердце просит не делать ему еще больнее, чем уже сделали все эти годы, люди и их поступки. Делая шаг навстречу своему последнему обещанию попытаться, мальчишка с разбегу толкается мокрым лицом Чонгуку в грудь, захлебываясь в военную форму, пахнущую Тихим океаном и чужими смертями. Сильные руки предательски дрожат, когда Чонгук обнимает ими за пояс до хруста в скелете, тычась губами в уши, в щеку и в ямочки шеи, боясь не успеть поцеловать все, пока его не отпихнут назад. Мири сбегает из комнаты, понимая как-то по-своему, что этим двоим нужно дать время. Вот только, кажется, им не хватит и всего времени в мире, чтобы восполнить каждую потерянную секунду по-раздельности. — Спасибо, — выдыхает Чимин, позволяя Чонгуку за себя стереть с мягкого лица следы слез, что слишком давно мечтали выбраться наружу, — спасибо, что вернулся домой… спасибо, что вернулся ко мне. — Я же поклялся, верно? — напоминает Чонгук самую главную клятву, что когда-либо и кому-либо давал, — мне так жаль, что тебе пришлось столько ждать. Чимин мотает головой, и с закрытыми глазами подставляет каждый кусочек кожи, на который Чонгук благодарно укладывает свои мокрые от слез любимого губы. Он не был уверен еще там, в далекой Японии, что, забрав Чимина обратно в свои руки, сможет его опустить, а теперь, когда это на самом деле происходит, он знает, что не совершит ту же самую ошибку снова. Даже, если это заберет все его звания и медали. Никакая гордость не стоит любви к этому человеку — Я больше не смогу тебя отпустить, — признается мальчишка, понимая насколько реален этот страх когда-нибудь в будущем не иметь возможности взять Чонгука за руку, — я знаю, что не смогу. — Тогда не отпускай, — запросто говорит возлюбленный с улыбкой, — скажи остаться, и с этого момента каждое утро я буду просыпаться с тобой в одной постели, каждую ночь заниматься с тобой любовью, уходить на работу в один день и возвращаться в тот же самый вечер, на выходных ездить за покупками, и по очереди прогуливаться с Мири. Скажи, что я тебе все еще нужен. Скажи, что все еще меня любишь. Скажи, что прощаешь. Скажи, что не держишь зла. Скажи, малыш. Одно твое слово. — Хочу, — горячие пальчики тянут с корнями темные волосы на висках, как бы убеждаясь, что все реально: каждая пылинка на воротнике, каждая новая морщинка и шрам на голой коже, — хочу всего этого. Всегда хотел. Ты мне нужен. Я люблю тебя. Останься, пожалуйста, со мной. Чонгук наклоняется ниже, чтобы столкнуться лбами, и на мгновение прикрыть глаза и поверить, что это не сон. Что гудок сирены не разбудит его с жесткой койки в каюте военного судна. Что ему не придется доставать из-за спины оружие и прочищать ствол ради новых жертв и свежей крови на своих руках. Что для него все наконец-то закончилось домом и любимым человеком. И он проживет эту жизнь ради всех тех, кому повезло меньше. Но в первую очередь ради того, кто несмотря ни на что дождался и простил. — Значит я буду с тобой до конца.
