Маска

Тишина, повисшая в додзё, была тяжёлой. Слова Донни всё ещё звенели в ушах. Раф смотрел на Майки, и его лицо было бледным, но в глазах мелькнуло недоверие. — Это шутка? — спросил Раф, и его голос звучал резко. — Ты решил нас разыграть, да? Ну, Майки, ты всех нас обманул, хорошая шутка, давайте уже смеяться. — Раф, это не шутка, — сказал Донни, делая шаг вперёд. — Я тебе серьёзно говорю. Майки не чувствует боли. — Да ладно! — воскликнул Раф, усмехаясь. — Вы двое просто решили нас разыграть. Ну, это уже слишком. Майки, признавайся, это ты придумал? Майки смотрел на брата, и его лицо оставалось бесстрастным. Он ничего не говорил. Он просто стоял и ждал. — Рафаэль, — сказал сенсей, и его голос был строгим. — Это не шутка. То, что говорит твой брат, — правда. — Сенсей, вы тоже участвуете в этом? — спросил Раф, и в его голосе послышалось раздражение. — Вы все решили меня разыграть? — Я никогда не участвую в розыгрышах, Рафаэль, — сказал сенсей, и его голос стал твёрже. — То, что говорит Микеланджело, — правда. Он потерял способность чувствовать боль. И это очень серьёзная проблема. — Проблема? — переспросил Раф, и его усмешка стала шире. — Какая проблема? Это же круто! Он может делать всё, что хочет, и не чувствовать боли! — РАФАЭЛЬ! — рявкнул сенсей, и его голос эхом разнёсся по додзё. Раф замолчал, удивлённый такой реакцией отца. — Ты смеёшься над болезнью своего брата? Ты считаешь, что это забавно? Ты хоть понимаешь, что это значит? — Сенсей, я... — начал Раф, но сенсей перебил его. — Ты не понимаешь, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Ты думаешь, что это шутка. Ты думаешь, что это весело. Но это не весело. Это страшно. Это опасно. Если он не чувствует боли, он может причинить себе серьёзный вред и даже не узнать об этом. Раф замолчал. Он смотрел на сенсея, и в его глазах появилось замешательство. — Но... — начал он. — Хватит, — сказал сенсей. — Ты сядешь и будешь молчать. Ты будешь слушать, что говорят твои братья. И ты поймёшь, насколько это серьёзно. Раф сжал кулаки, но ничего не сказал. Он сел на пол и уставился в одну точку.