young and menace

С берега тянет солью пустынных океанов. Сейчас, как и чуть позже — ночь. Едва за полночь. С неба Майами опрокидывает второй океан, заходится в рваных приступах дождя, чахоточно сплевывая на асфальт. Он почти не серый, почти цветной, в отблесках фонарных и неоновых цепочек близких к дороге баров и отелей. В Майами если дождь, то будет лить до последнего. Будто кто-то в облаках отжимает постельное, а с него льет вот эта холодная, колючая мыльная вода. Бокуто заматывает тряпичную сумку в джинсовую куртку, — на ней сколько-то там цветных нашивок, — и прижимает к груди. Будто в ней тротил, и если он намокнет — шоу не будет. Будто в ней винил, и если он промокнет — музыки не будет. В сумке Бокуто — десять грамм кокаина, с десяток колес ЛСД и всего по мелочи, что заходит в ночь с субботы на воскресенье. И если все это промокнет — не будет ни шоу, ни музыки. В сумке Котаро — наркота, а под ребрами — клокочущая рвань. Его отшили сегодня, — уже вчера, — и он с этим, как на иголках: не знает, куда деть себя. Вот такой только иди и работай. Бо торгует всяким, но чаще — наркотиками. От них больше прибыль, и они на ходу. В клубах, где вход за полтинник, — и то не всегда, — цену можно поднимать втрое. Среди его точек есть беспроигрышный вариант. Потому что там Макки на баре и может пропустить с черного. Потому что сам Макки выходец из той же дыры, где живет Бокуто. У Майами тоже есть «черный вход», о котором туристам лучше не знать. У Котаро за шиворотом липко. Майка с родным «miami beaitch», промокла, плотно осела на кожу. От этого все тело мерзнет и ломит. И кто скажет, что в Майами июнь? И кто скажет, что в Майами — Майами? Он спешит по семьдесят седьмой, шлепает мокрыми кедами по размытому асфальту. В глазах от дождя все смазывается, неон вывесок превращается в сплошные кляксы, слепящие и мазанные. Все мокрое и ничего не разберешь. Сплошная карусель, от которой кружится голова. Бо забегает в подворотню, перекидывает сумку под руку и ищет в рваных джинсах телефон, надеясь, что тот не выпал из дырки кармана по дороге. Не выпал. Хватает двух гудков, чтобы железная дверь открылась с сухим скрипом петель, и из нее высунулась крашенная макушка Макки. Бокуто воровато оглядывается, — привычка или предусмотрительность, — и вбегает в душную кухню, из которой клубами валит вкусный запах чего-то жаренного на углях со специями. У Бо в животе урчит, а Макки, засранец, хмыкает и тащит за мокрую руку в служебный туалет, чтобы привести в порядок мокрое пятно по имени Бокуто Котаро. — И что он тебе сказал? — Такахиро сушит майку Бокуто под сушилкой для рук, но занятие так себе по эффективности. Она все такая же мокрая, как и пять минут назад под дождем. Бокуто мычит что-то неразборчивое, держа в зубах расческу, пальцами возвращая прежнюю форму влажным волосам. — Я так и понял, — смеется и оставляет майку в покое, — в мою влезешь? Этой ничем не поможешь. — Бокуто кивает, следя за Ханамаки в отражении. Майка садится на Бо впритык и оголяет живот. В ней он выглядит, как стриптизер. Макки закатывается от души, наблюдая как Бо крутится у зеркала и причитает: — Слушай, может мне, такому, еще и в штаны баксов засунут? — задирает к верху руки и плавно ведет вниз, по телу, крутя задницей. — Только не нагибайся, а то еще и при-сунут, — Такахиро отвешивает шлепок по заднице Бо, — иди, там сейчас самый кураж. Глухой красный свет стелет сплошь по стенам служебного коридора, давит вокруг, запирая в своих инфернальных потемках. Там, в двух шагах, за дверью, клокочет симбиоз рваных ритмов и дикой пляски частот. Электроника бьет в подреберье, отдавая колючей вибрацией в пальцах, и пробирая до мандража сердце. Пульс разгоняется, бьет по голове тяжелым битом. Бокуто выходит в зал, толкая двери вперед, и глаза заливает хаотично мажущий свет цветных прожекторов и радужных пятен. Голова идет кругом от спертого душного воздуха и карусели светодиодов, вспышками рождающихся из неоткуда и умирающих в никуда. От резкой смеси табака, парфюма и пота режет в носу. Толпа дергается в такт ритмов музыки, жмется друг к другу, превращая зал в единую оргию тел и дребезжащей электроники. Здесь, среди этой едкой какофонии звуков, запахов и красок, Котаро чувствует Майами. Мысли не уместны. Есть только эйфорическая ломаная музыка и животный инстинкт двигаться. От захвативших ощущений у Бо пересыхает в горле. Люди здесь беспомощные; они во власти вседозволенности. А Бокуто — поставщик удовольствия, лишающего сознание последних здравых попыток вернуть себе волю. Макки толкается плечом и проходит мимо, кому-то махая руками. Котаро оборачивается на бар, тонущий в темноте и канители красок глухим фиолетовым неоном, и улыбается, увидев суть возмущения Такахиро. У возмущений Ханамаки было два повода. Два повода, совершенно бесшабашно танцующих на баре и мазано мельтешащих руками в воздухе, будто в попытке ухватить одного из скачущих цветных зайчиков-диодов. Это не в новинку, только за подобные выходки положено доплачивать бармену. Бокуто барахтается в толпе, как в воде, и она тянет его за собой, в самый центр безумной вакханалии битов и частот. Танцевать и веселиться Бо не хочет, у него все еще болезненно воет сухой отказ в голове, много громче, чем все колонки. Он прорывается к бару, нещадно толкая людей локтями, чувствуя, как в носу разъедает удушливый запах чужих духов, которого здесь слишком много. У бара тоже давка из желающих выпить очередной штоф или глазеющих на отвязные танцы двух отбытых. Они цепляются за их ноги, тянутся руками, будто нашли святыню своих грязных мыслей. Парни не видят никого вокруг, продолжая дергаться в такт и стучать ногами по стойке. Но, кажется, Макки нашел с ними общий язык в долларовом эквиваленте, потому что спокойно разливает по стаканам напитки, делая па бутылками в воздухе. Только изредка бросает косые взгляды на парочку и следит за ними не дольше, чем текила льется в рюмку. Такахиро вне очереди проталкивает полный стакан виски Котаро, потому что налить другу в счет заведения — это нерушимое правило, и вновь отвлекается на клиентов, даже не замечая, как Бокуто отвешивает ему благодарный кивок. Бо задирает голову и смотрит вверх. Туда, где эфемерный неон забивает глаза, и щурит правый, чтобы внимательнее разглядеть героев сегодняшнего вечера. Но они двигаются так быстро, что все смазывается. Отчетливо Бокуто видит только пару татуировок на открытой линии живота, — черная футболка беспощадно задралась, — но парень, кажется, совершенно этого не замечает, а если и замечает, то ему так даже больше нравится. Котаро машинально облизывается, не сводя глаз с оголенной загоревшей кожи, и делает пару глотков виски, морщась от горьковатого привкуса алкоголя на языке. Бо снова задирает голову, странно желая рассмотреть лицо того, кому принадлежит этот соблазнительный подтянутый живот, и цепляется взглядом за пару довольных прищуренных глаз и хитрую ухмылку, от которой, кажется, у Бокуто стреляет под ребрами, и загораются щеки. На всех радарах у Бо зашкаливает, красная полоса пробивает верхушки всех графиков, истошно вопя «опасность». Велика вероятность пропасть снова и потеряться во всех этих ухмылках. Они не для него. Для всех тех девушек, вьющихся плющами у ног. Бокуто уверен: ему хватит на сегодня разбитого сердца. Бокуто продолжает смотреть. Следить за каждым движением рук у ремня и выше. Следить за прыгающей мокрой челкой, что липнет на лоб каждый раз, когда парень вскидывает голову. Следить до тех пор, пока снова не ловит пристальный взгляд на себе, и разворачивается, пихаясь плечами в толпу. Хватит с него на сегодня, и на ближайшую жизнь этих богатых парней, для которых чужие чувства равноценны размазанному по асфальту плевку. Бокуто залпом добивает виски, пробивающий виски прямым попаданием, оставляет стакан на стойке и вжимается грудью в беснующуюся толпу, пряча свое присутствие в суматошном мелькании ярких пятен. Пальцы нащупывают в карманах целлофан, набитый разным и увеселительно-приятным. Пора вытрясти с этого места несколько сотен баксов. Котаро ищет уже набравшихся, но еще желающих растянуть эту ночь, окончательно утопив ее в химическом составе наркотического опьянения. Желающие всегда находятся быстро, хватает только пары привычных фраз, заученных еще со школьных лет вместо формул по физике. Зачем в голове I=U/R, если проще сказать «пакетик за сотку, колесо за полтинник, можно договориться, если берешь больше». Самая действенная формула. Бо суетится в толпе, жмущейся взмокшими телами, сует в чужие карманы пакетики, а в свои — деньги. «Товар первоклассный, можешь не бояться» — для особо придирчивых. «Я здесь постоянно, меня многие знают» — для подозрительных. «Как всегда, или что нового хочешь?» — для постоянных. Подсовывая цветы зла в чужие карманы, Бокуто думает только о том, что чертов бар видно из любого конца зала. Он неоном сияет над висящей темнотой и приманивает взгляд двумя силуэтами, кажущимися тенями-демонами этой преисподней, разжигающие адское пламя сильнее. Оно клубится теперь и под ребрами Бо, лижет своими фосфорными цветными языками сердце и дурманит музыкой голову. Котаро прячет в карманах деньги и свое ломкое желание взобраться на стойку и трясти головой в такт биту. Даже здесь, в кипящем котле из тел, Бокуто ловит на себе цепкие взгляды со стороны бара, и настойчиво пытается выдрать эти мысли, потому что невозможно рассмотреть в зале отдельное существо, а не клубок бесформенных скользящих теней. Ночь идет себе и не смотрит под ноги, а под ногами Майами в сплошном потоке дождя. Бо любит ночную жизнь, здесь и сейчас, наполненную до беспамятства алкоголем и быстрым грязным сексом. Пахнущую деньгами, табаком и солью с океана. Ночь в Майами оседает кокаином на носу и растекается по венам передозировкой раздолбайства. Отсутствие музыки многие замечают не сразу, по-инерции продолжая дергаться в такт шумящих висков под приходом ЛСД. В воздухе вместо музыки витает лишь белый шум голосов, пока жужжание не разрывается громким: — Копы! С этим выкриком часть толпы приходит в движение, не глядя толкая друг друга в спины, прорываясь к просветам между людей, чтобы выбраться из удушающей и повисшей над головами опасностью быть пойманными. Бокуто не исключение. Громкий лай собак эхом звучит в ушах, и секунды остолбенения проходят, возвращая Котаро возможность двигаться. Он срывается с места, сбивая собой несколько человек разом. Теперь, вместо рваного бита электроники, по ушам дает собственный учащенный пульс от адреналина. Котаро мельтешит глазами по сторонам, выискивая спасительный служебный коридор, пока его не успели перекрыть. Если уже не. «Если уже не» — заставляет Бо резко затормозить и кинуть затравленный взгляд на стойку. На ней уже никого, а самого Макки за баром нет. Зачем сваливать Такахиро Бокуто не понимает, но ему почему-то от этого спокойнее. Он отпихивает кого-то в сторону и летит к служебной двери, снова оказываясь в инфернальном красном, который еще сильнее напоминает об опасности. На кухне он опрокидывает несколько кастрюль и вылетает с черного прямо под стену ливня. Родной Майами снова встречает Бо дождем в лицо и запахом сырости мокрого асфальта. В отдалении звучит знакомый рев сирен, и Бо срывается с места, шаркая промокшими кедами. В ушах стучит сбивчивый пульс, дыхание перехватывает, выжимая из легких остатки кислорода. Бокуто бежит вниз по сорок пятой, чувствуя, как на пятки ему поджимает, струящимся холодком по спине, опасность. Или это дождь за шиворотом. Сирены гудят совсем близко, когда Котаро успевает добежать до перекрестка. По темным окнам отражениями мелькают красно-синие огни. Сегодня явно не твой день, Бокуто Котаро. На перекрестке с семьдесят шестым авеню Бо чуть не сбивает черный ламборджини, проскрипев тормозами прям перед самой ногой Котаро. Бокуто готов пнуть чертову машину, но не может, потому что водительское стекло медленно опускается. Глаза режет знакомая ухмылка и челка на пол лица, все еще мокрая то ли от дождя, то ли от недавних танцев на баре. — Садись, — говорит, и ухмылка, кажется, разъезжается еще сильнее, оголяя белоснежный оскал, — спасу твою задницу сегодня. Бокуто думает меньше секунды, — если не сказать — совсем не думает, — и запрыгивает в ламборджини. Авто трогается с места прежде, чем Котаро успевает захлопнуть дверцу, скрипя по мокрому асфальту колесами. Парень, которого Бо в голове сразу окрестил отбитым, разворачивает ламборджини прямым углом в девяносто градусов, почти дрифтуя на скользкой дороге, и выжимает сразу сотку, со свистом проносясь мимо патрулек. Бокуто вжимает в кресло и единственное, что он различает в окне — это смазанные очертания дождливого Майами, с его горящим неоном и яркими вывесками волн и пальм. Разношерстные ряды отелей и клубов проносятся мимо цветастым полотном, не различимые даже в фонарном свете. Майами это не забытая всеми ветрами Оклахома. Здесь полиция без промедления ввязывается в погоню на своих новеньких доджах, по скорости едва ли уступающих ламборджини. Замечая за собой погоню из двух патрулей, парень смешливо фыркает и снова срывает передачу, и Бо кажется, что из желудка вот-вот полезет сегодняшний ужин. От глухого гудения двигателя закладывает уши. Парень накидывает громкости на магнитоле. Котаро снова оказывается в мире электронного бита и частот, которые теперь своим учащенным темпом еще сильнее разгоняют сердце, отравленное дозой адреналина. Под ребрами у Бокуто все ухает от вибраций музыки. Он цепляется пальцами за кожаную обивку кресла, и она скользит под влажными ладонями. Котаро сейчас не понимает, от чего нервничает больше. Может, от скорости за сто пятьдесят, на которой сейчас маячит красная стрелка спидометра. Может, от того, что этот совершенно отбитый парень держится за руль всего одной рукой, беспечно виляя им на резких поворотах, почти счесывая бока о бетонные ограждения. Может, от этой чертовой ухмылочки, — как только у него не болят скулы, — которая расплывается шире на каждом смертельно опасном участке дороги. После пятого почти дрифта копы отстают, теряясь где-то под ночными фонарями, явно не рискуя мериться продолжительностью жизни с хозяином ламборджини. Когда хвост отсеивается, парень теряет интерес к высокой скорости, сбрасывая до сотки, катясь со склона выездной трассы. — Ты всегда лезешь под пули? — парень крутит датчик громкости почти на минус и опускает стекло, в которое сию же секунду начинает забивать косой дождь. — Что? — Бо приходит в норму не сразу, только после первого щелчка зажигалки и запаха табака в носу. — В меня что, стреляли? — свои сигареты Котаро оставил в сумке. В рабочем шкафчике Макки. Хорошо, хоть ума хватило забрать оттуда сразу всю наркоту. Сигаретный сизый вьется по салону, заставляя Бо вдохнуть глубже, чтобы хоть немного почувствовать въедливый запах в легких. Парень, кажется, умеет читать мысли и протягивает Бокуто пачку с зажигалкой. — Я образно, — дым со смешком выходит из тонких губ, которые Бокуто уже, кажется, изучил визуально полностью. Осталось только облизать, — какой идиот начинает бежать от копов? Иди ты просто, они бы к тебе не прицепились, — чтобы почувствовать на своем языке терпкий привкус табака. Котаро облизывает свои губы. — У меня в карманах еще как минимум два пакетика кокса, — парень выдыхает столб дыма в воздух, и Бокуто уже должно быть стыдно за бесцеремонное разглядывание незнакомца, — они меня подталкивали к нешуточному марафону, — а еще уже имевшийся десяток приводов за дебош и драки, и одиннадцатый может стать контрольным. Вряд ли кто-то захочет внести залог за свободу Котаро. — Убежал бы? — парень смахивает челку с глаз легким кивком в сторону, но она забавно лезет обратно. — Не привыкать, — Бо пожимает плечами и затягивается глубже, пытаясь выкроить из мозга куски с какой-то пустой надеждой. Потому что верить парню с такой ухмылкой, который бросается увозить первого встречного на своей тачке от копов — как-то недальновидно. Главное отвести взгляд куда-нибудь за окно, чтобы не провалиться со всем этим ноющим еще глубже. У Бо дурная привычка влюбляться слишком быстро, и от этого никому не лучше. Особенно во всякие кривые ухмылки, длинные челки и татуировки на подтянутом животе. Или, в противовес этому — дерзкому и обманчивому, пропускать удары сердца от редких улыбок, взглядов, от которых даже в плюс тридцать холодно, и тихого стона своего имени, срывающегося с острого умелого языка. Бокуто был разным, и влюблялся в разных. И всегда почти безответно. — Спасибо, что вытащил, — Бо пытается вытащить потерявшуюся нить диалога, чтобы не ехать в полной тишине. Или чтобы отвлечься от своих мыслей. — У меня хобби вытаскивать горящие задницы из проблем, — голос пробивается хрипотцой, от которой сушит в горле. Бокуто судорожно затягивается сильнее. — И гонять с патрульками? — Адреналин — лучший наркотик, — парень делает последнюю затяжку, выдыхая дым из носа, и отправляет сигарету за окно. — Меня Тетсуро зовут. — Бокуто Котаро, — не думая, отвечает Бо, а потом прикусывает язык и добавляет, — Котаро, можно просто Котаро. — Будешь Бо, — Тетсуро улыбается непривычно-спокойно и переводит взгляд с лобового на Бокуто. Смотрит непонятно, щурится, как кот, и снова ухмыляется, тихо прыская от смеха, — классная майка. Бокуто вспоминает, что он в майке Макки, а сейчас она задралась и подскочила еще выше, превратившись почти в топик. Из-под джинсов выглядывает тонкая резинка боксеров, и это выглядит даже ничего так соблазнительно. Котаро доволен собой. — Мне нечего скрывать, — демонстративно задирает мокрую майку выше, оголяя крепкие мышцы живота. Зря он что ли платит две сотни в месяц Дайчи за абонемент в спортзал. Тетсуро скользит взглядом по оголенному животу, оставляя за собой россыпь колючих мурашек на коже. — Я вижу, — и снова отворачивается, заставляя Бокуто почти обиженно поджать губы. — Понравились мои татуировки? — Никак не мог их разглядеть, — в тон тихой хрипотце тянет Котаро, отворачиваясь в ответ к окну. За ним тянется ночной океан темным провалом пятен между стройных рядов дорожных фонарей. Дождь забивает стекла мелкими каплями, размыто блестящими под желтым фонарным светом. — Осталось пару пакетиков, говоришь? — спустя минуту молчания спрашивает Тетсуро, хитро косясь на Бо. — Могу поделиться в благодарность за спасение, — Котаро выуживает из кармана два пакетика, на дне которых две тонких белых дорожки. Тетсуро кивает и снова срывает передачу, накидывая с десяток лошадиных в одну секунду. Дождь разбивается о лобовое, и дворники с ним почти не справляются, оставляя на стекле водянистые разводы. Ламборджини тормозит на старой пристани. За стеклом бушующая громада волн, бьющаяся о пустой берег, и шумящий дождь, натиском качающий высокие верхушки пальм. Тетсу, как прозвал парня Бокуто, снюхивает дорожку со своих же прав профессионально, затягивает все разом, чешет кулаком нос, и еще пару раз глубоко втягивает воздух. — Неплохо, — Тетсуро откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза, все также улыбаясь. Теперь Котаро уверен, что эта улыбка буквально приклеена к его губам. — Второй будешь? — Тетсу смешно дергает бровями и протягивает права Бокуто. — Давай сам. Одному скучно, — Бо забирает права из рук и разглядывает. — Если хочешь знать, сколько мне лет — можешь просто спросить. — Куроо Тетсуро. Двадцать четыре, — Бокуто довольно хмыкает и принимается аккуратно высыпать кокаин из пакетика, — я старше, — говорит и шустро втягивает белую рассыпчатую дорожку носом, ощущая, как пылинки цепляются за слизистую. Растирает нос ладонью, не глядя возвращая права Тетсу, — этот лучше, чем предыдущий. Тетсу молчит. Бо оглядывается на него. Тот раскрыл рот и медленно ведет языком по верхней губе, довольно зажмурив глаза. Кокс любят за быстрый эффект и чувство бесконечной эйфории, разливающейся под кожей штурмующей волной. Такой же бойкой и сильной, как волны у берега. Бокуто пробивает следом. Глаза закрываются сами. Тело, кажется, наливается сначала свинцом, а потом резко становится легким, как те же капли на стекле. В машине становится душно и Котаро опускает окно, подставляя лицо под дождь. Х о р о ш о — Говоришь, не рассмотрел мои татуировки? — хриплый голос Тетсу скользит жаркой лавой, и от нее Бо хочет раздеться. Можно даже снять кожу, потому что вокруг плавится все. Котаро оборачивается через плечо, слыша шуршание одежды. Куроо стягивает с себя футболку, забрасывая ее на заднее. Бокуто был не прав, думая, что тату есть только на животе. Грудь, от плеча до плеча усыпана красивыми лозами роз, с кровавыми пулями в бутонах. По ребрам расползаются печатные надписи, и самые нижние, те, что Бокуто заметил еще в клубе — женские руки, сующие куда-то под резинку долларовые купюры. — На спине показать? — скалится Тетсу, запрокидывая руки за спинку, давая Бо возможность полностью оценить чернильные шедевры. Но Котаро вполне хватает и этих, чтобы пульс в висках загромыхал на полной громкости, а во рту пересохло. Эйфория раскатами добралась до самого низа живота, заполняя тягуче-вязким ощущением. У Тетсуро ровный загар и поджарое тело — идеальный симбиоз для Майами. А у Бокуто нехватка кислорода в легких и крови в организме, потому что она приливает вниз, доставляя немалый дискомфорт. Джинсы у Бо довольно узкие. Тетсуро ловит его взгляды, Бокуто это знает, и улыбается слишком соблазнительно, чтобы усидеть на месте дольше секунды. Бо подается вперед и на полпути встречает губы Куроо, такие же горячие, как и он сам. Тетсуро смертельно горячий, у Бо горят ладони от прикосновений к его коже. Он въедается в чужие губы, размыкая их языком. Тетсу дышит глубоко и рвано, Котаро чувствует его вдохи и выдохи на своей щеке. Бокуто целует жадно, Куроо отвечает плавно, тянет и играет, оставляя короткие поцелуи на подбородке, и кусая губы ощутимо больно. Его пальцы, — черт бы его побрал, почему он такой горячий, — оставляют точечные ожоги и длинные горящие полосы за собой, скользят по шее Бо, вылавливая шершавыми подушечками истерично бьющуюся артерию под кожей. Тетсуро стягивает узкую майку с Бокуто, отправляя ее вслед за своей, на заднее. Опускает свои губы на шею, оставляя влажные поцелуи, и от этого у Котаро все. Совсем все. Он сильнее притягивает к себе Куроо, почти вынуждая того перелезть через коробку передач, и жмется к горячим плечами и груди, скользя пальцами по изрисованной коже. — Не удобно, — хрипловато и с придыханием шепчет Тетсу в ухо, кусая за мочку, вызывая внутри Бо еще один взрыв, — на заднее. — Бокуто захлебывается воздухом и выдыхает, шумно и горячо. Этот парень отбитый. Чертовски о т б и т ы й. И Бокуто это нравится. На заднем холодная кожа на обивке. Котаро липнет к ней взмокшей спиной, когда Куроо заваливается сверху, прижимая своим телом к сиденью. Потолок упирается прямо в макушку, и Тетсу свешивает голову на бок, полностью закрываясь челкой. Под ладонями Бо перекатываются мышцы, он ведет вниз по спине, и Куроо почти мурчит в губы, пока сам расстегивает ремень на чужих джинсах. Котаро тянет задницу Тетсу резко на себя, когда ловкие пальцы скользят по ширинке, настойчиво надавливая на стояк. Пальцы Бокуто ничего не разбирают, суматошно вытягивая кожаный ремень из чужой бляхи и с громким вжиком расстегивая ширинку, который, кажется, перекрывает своим звуком бушующий шторм на улице. Куроо хрипло смеется в губы и кусает за нижнюю, забираясь длинными пальцами под резинку боксеров. Котаро не хочет уступать, приспуская с бедер Тетсуро узкие черные джинсы, охватывая всей ладонью вставший член. Куроо глухо стонет и отвечает тем же, чуть отодвигаясь назад, цепляясь пальцами за драные джинсы Бо и стягивая их вниз. Бокуто откидывает голову назад, когда горячая ладонь проходится по всей длине, сжимая у основания. Тетсу кусаче целуется, опаляя щеки Бокуто своим рваным дыханием. Они дрочат друг другу почти в такт, оставляя на коже грязные мокрые поцелуи. У Бо под закрытыми глазами разрываются фейерверки тысячью мелких звездочек. У Тетсу — глухие стоны и оглушительно бьющееся сердце в подреберье. Свободные ладони скользят по взмокшим телам, будто они только-только вышли из прохладного океана, а сверху еще льет дождь, и они совершенно не успевают обсохнуть. Бокуто кажется, что фейерверки разрываются по венам, когда он кончает в руку Куроо и с громким ахом заставляет Тетсу кончить следом, упершись мокрым лбом в плечо. Они оседают друг на друга, размазывая вязкую сперму по животам, и тяжело дышат друг другу в самое сердце. Сегодня днем Бокуто разбили сердце, но, кажется, кто-то быстро подоспел с клеем. А может, с молотком. Чтобы добить его окончательно. Куроо заваливается рядом и вытирает майкой, свалившейся на коврики, живот и руки, бросая ее Котаро. — Бля, это же майка Макки, — устало смеется Бо, вытираясь. — Похуй, — констатирует Куроо и открывает окно, откуда потоками бьет свежий воздух, с запахом соли и мокрого песка. Майами заползает в салон. В кармане Бо вибрирует телефон. Он лениво вытаскивает мобильный и сонно разлепляет глаза. Губы пересыхают, а разбитое сердце крошится мелким стеклом в глотке. На экране входящий вызов от Акааши.

▼▼▼

Бокуто влюблялся в Акааши Кейджи ровно в такой же дождливый день месяц назад. Разве что на темном полотне клокочущих небес еще ультрафиолетом вспыхивала молния, наполняя Майами струйчатым запахом озона. По сравнению с блуждающей майской прохладой ночи, в стенах клуба удушливо и нет сил вздохнуть полной грудью. Бит, мерный и плавный, разряжающий атмосферу, как электрическое поле молний, давит на перепонки, екая под ребрами на низких частотах. Сегодня зал погружен в глухой зеленый, а с каждым третьем ударом сердца проваливается в липкую темноту, не дольше, чем на один вздох. От этого голова почти дуреет. Скользкий зеленый застилает глаза змеем и пускает по венам свой яд, от которого тело изгибается и самостоятельно от отключившегося мозга тянется в толпу, неторопливо извиваясь под вязкий транс. Акааши там, в самом центре змеиной толпы, извивается тонкими изгибами тела, заводит пальцы в мокрые волосы, ловит воздух губами и тянет руки куда-то кверху, в разъедающий зеленый. Бокуто видит в этом нечто библейское, в мыслях ровняя парня со змием-искусителем, потому что вот Котаро уже искусился, и сколько, — не счесть, — таких, как Котаро. Кейджи довольно быстро замечает Бо, потому что он единственный стоит вкопанным столбом, когда все поддаются искушению бита. Он мажет по Котаро скучающим взглядом, и в считанные секунды теряется в толпе, унося с собой все мысли Бокуто. Бо, словно привязанный этим взглядом, ищет в толпе своего красивого змея, который так увертливо прячется в джунглях из человеческих тел. Находит. В озябшем фиолетовом, где змей показывает свои пороки, опрокидывая в глотку что-то прозрачное и алкогольное, просит мазаным жестом наполнить рюмку снова. Макки, разрывающийся на пять рук, льет почти не глядя, но идеально точно, убирая текилу ровно до того, как она начинает струиться из стекла. Змей снова опрокидывает чужой яд и облизывает губы, да так, что у Котаро подкашиваются ноги. Акааши снова замечает Бо, холодит своим взглядом внутренности, превращая вены в застывшие фьорды, а сердце в расколовшийся кусок айсберга. Бокуто холодно и жарко одновременно. Змей заказывает третью и пальцем подзывает заиндевевшего Бо к себе. Котаро делает шаг и рассыпается осколками льда у ног, заглядываясь на черные завитки у висков и длинные пальцы вокруг рюмки. — Что у тебя есть? — Кейджи подается ближе, настолько, что Бо глубоким вдохом втягивает тонкий аромат дорого парфюма и запах алкоголя. — Кокаин, ЛСД, мет и травка. На твой выбор, — нос Котаро почти соприкасается с ухом Акааши, и от этого знобит. Кейджи отстраняется, и Бокуто почти теряет равновесие, желая продлить близость чуть дольше. Змей опрокидывает третью, из-под прикрытых ресниц поглядывая на восхищенного Котаро, и складывает тонкие пальцы в круг, намекая на колеса. Бокуто заторможено кивает и роется в правом кармане джинсов, доставая целлофановый пакетик и пряча его в своей ладони. Он подходит совсем близко, чувствуя кожей чужое тепло, — Кейджи не холодный, как кажется, только его взгляд, — и собирается по привычке засунуть в чужой карман, но его ловко перехватывают чужие пальцы и выдирают из сомкнутой ладони пакетик. Акааши закидывается прямо у бара, и от такой откровенной дерзости на секунду зависает даже Такахиро. Он стреляет в Бо озадаченным взглядом, на что Котаро лишь пожимает плечами. Кейджи кто-то зовет в толпе, и тот медленно сползает с высокого стула, напоследок опрокидывая мир Бокуто своим не читаемым взглядом и едва заметной полуулыбкой, от которой сердце сворачивает узлом. Морским. У Котаро нет и шанса. В его вселенной черные дыры пустых карманов и дешевый бурито из соседней забегаловки. Наркотики дают свою прибыль, но ее недостаточно. За день Кейджи тратит больше, чем Бокуто зарабатывает за неделю. Бо смотрит вслед растворяющемуся силуэту, теряющемуся в толпе, стоит только моргнуть. На часах без двадцати четыре, когда Бокуто выходит из клуба, вытирая ладонью взмокший лоб. Свежесть с размаху бьет по носу и заползает океанским бризом под мокрую рубашку с аляпистым гавайским принтом. Котаро неуютно ежится, выуживает из кармана помятую сигарету и зависает в пространстве, не успевая закурить до полного отключения мозга. В паре метров по тротуару, балансируя на одной ноге у бордюра проезжей части, стоит змей, раскуривая сигарету краешком губ. Кто-то стоит рядом, тянет к нему руку, чтобы схватить, но Акааши не дается, соскальзывая с мокрого тротуара на дорогу, едва не завалившись на бок. Нервно одергивает сигарету от губ и делает пару шагов на пустую проезжую часть. Кейджи затягивают обратно на тротуар, чтобы тот перестал разгуливать по дороге, и смеются невпопад, выкрикивая какие-то глупости. Акааши курит, нервно стряхивая пепел на асфальт, и сторонится чужих прикосновений, которые так и тянутся к нему. Бокуто смотрит во все глаза, и никак не может донести сигарету до рта. В самых первых предрассветных красках, Кейджи кажется несуществующим, зыбким туманом, в котором легко заблудиться и потерять все координаты жизни. И Котаро теряется. В его ужимках, в тонких пальцах с сигаретой, и даже в сером пепле на асфальте. Бо теряется в каждом движении красивого туманного мальчика, прячущего свои глаза в молочной пелене раннего утра. Если сделать шаг в туман — он развеется. Растворится перед глазами бесформенной галлюцинацией и съест все мечты на завтрак, не подавившись. К шумной компании подъезжает такси, отсвечивая своими желтыми боками. Кейджи жмет, не разбирая, чужие руки, и открывает дверцу такси. Если сделать шаг в туман — он развеется. Бокуто делает этого шаг, за ним — еще один, и чувствует, как туман только сгущается, все точнее вырисовывая черты на светлеющем горизонте. Котаро останавливает почти захлопывающуюся дверцу рукой и бездумно говорит: — Оставь свой номер, — без вопроса, прямой констатацией, почти требованием. Акааши смотрит расфокусированным взглядом, жмурит глаза и отворачивается в сторону, едва заметно улыбаясь. — Оставлю, если подаришь мне еще одно колесо. Бокуто без раздумий лезет в карман и достает пакетик, протягивая в раскрытую ладонь Кейджи. Акааши диктует номер. Бокуто сбивчиво стучит пальцами по экрану, запоминая каждую цифру, на случай, если сегодня кто-то решит украсть у него телефон. Когда Котаро хочет спросить имя, Акааши уже оказывается спящим, и Бокуто тихо закрывает заднюю дверь, отпуская такси. Бокуто не выпускает из рук телефон, каждые пять минут проверяя время. До трех дня еще ровно двенадцать минут, и все это время он убьет на очередное размусоливание в голове бесконечного числа вопросов, ответов на которые он не узнает, пока не нажмет на кнопку вызова. Но нужный абонент, запорошивший собой все мысли Котаро, может еще спать после разгульной беззаботной ночи. А может и вовсе не взять трубку. Может ничего не вспомнить. Может забыть телефон в такси. Может просто оказаться недоступным, потому что назвал выдуманный номер, бессмысленный набор цифр. А может ответить. Что и делает, после трех бесконечно длинных гудков, от которых у Бокуто чуть не поехала крыша, если она вообще была на месте. На том конце провода слышно неразборчивое шебуршание, секундная пауза и, наконец, сонный голос, интересующийся, кто ему звонит. — Это Бокуто, то есть, — Котаро вспоминает, что так и не представился утром, — я дал тебе в подарок одно колесо, — говорит это и слушает тишину. — Не помнишь? — почему-то извиняющимся тоном спрашивает Бо, пытаясь вытащить из собеседника еще хоть слово. Кейджи как-то тяжело вздыхает и отвечает, что помнит, и что такую безумную прическу вообще забыть невозможно. Бокуто довольно смотрит на себя в зеркало, приглаживая выбившиеся волосы. — С этим я совсем не стану спорить, — тихо смеется в трубку и слышит в ответ сухой смешок, — так, я тебя разбудил? — Акааши говорит: «Не страшно», — и добавляет, что уже нужно было и так вставать. Котаро набирает в легкие побольше воздуха и выдает, — тогда, может, ты будешь не против увидеться со мной? — снова повисает молчаливая пауза, от которой Бокуто кусает губы и тянется к подоконнику за пачкой сигарет. Кейджи отвечает через непонятное количество секунд простое «ладно» и вдогонку к нему «давайте в пять у золотого причала». Бокуто выдыхает. Золотой причал — уличный ресторанчик на центральной набережной, где чашка кофе уйдет за тридцать баксов, а десерт к нему — почти в сотку. Или же Акааши выбирает самый дорогой завтрак из меню. Кейджи сидит напротив Бокуто, утопая в глубоком плетенном кресле, пряча глаза за темными очками. Этот Акааши совсем не похож на ночного змея-искусителя, опрокидывавшего одну за одной и растворяющего в своей слюне ЛСД. Этот Акааши собранный и спокойный, в легкой рубашке с рукавом в три четверти, светлых шортах и плетеной шляпой на голове, из-под которой мило выбиваются короткие завитки темных волос. У Кейджи высокие острые скулы и тонкие губы. Неестественно длинные пальцы, которыми он крутит чашку за ушко, или убирает выбивающиеся прядки за ухо. В которых он держит зажженную сигарету, или пролистывает что-то в телефоне. К которым Бо очень хочет прикоснуться. Сегодня в Майами привычно жарко, но по небу настойчиво клубятся сизые облака, намекающие отдыхающим, что в любой момент могут пролиться разгульным дождем. Высокие пальмы подпирают нависшие тучи, раскачивая в стороны свои больше кроны, мельтеша длинными тенями по машинам и горячему асфальту. — Так, давно ты в Майами? — в какой-то момент Кейджи перестает замечать Бокуто, увлеченно набирая что-то в телефоне. За разглядыванием Акааши, Бо забывает, что для приличия нужно поддерживать хоть какой-то разговор, а потому спрашивает первое, что приходит в голову, — и надолго ли? — Не больше недели, — отстранено отзывается Кейджи, не отрываясь от телефона, — на сколько — еще не решил. — Ты номер снимаешь или живешь у кого? — Котаро до одурения хочет увидеть глаза Кейджи, потому что все остальное он изучил. Но стекла слишком плотные, и Бокуто не уверен, видит ли сам Акааши в них что-то. — У моей семьи здесь дом. — Так ты с семьей? — Один. — А сколько тебе лет? — Бокуто-сан, — Акааши обрывает поток вопросов, отрывая взгляд от телефона и поднимая голову, — вы досье на меня составляете? Зачем вам так много информации обо мне? — Кейджи блокирует телефон, убирая его на край стола, — мне двадцать три, — выдает в конце, делая пару глотков кофе. — Тогда, раз не хочешь ничего рассказывать, — Бокуто наклоняет голову на бок, пытаясь хоть так разглядеть глаза Кейджи, — может, сходим искупаемся? А то совсем душно. — И вы обещаете, что не будете ничего у меня спрашивать? — Котаро уверенно кивает в ответ и улыбается, — хорошо. Кейджи жестом подзывает официанта и просит счет. Бокуто весело шлепает босыми ногами, оставляя за собой глубокие отпечатки, которые тут же смывает прибоем. В воздухе запах соли и песка, и от всего этого пахнет свободой. Океанский бриз совсем растрепал его невозможную прическу. Но сейчас — это все пустое. Сейчас счастье в груди и ветер в лицо. Сейчас Акааши совсем рядом, ступает босыми по горячему песку и о чем-то молчит, глядя вперед из-под темных очков. Бокуто влюбляется слишком быстро и слишком явно, никогда не пытаясь скрывать своих чувств. Они в нем бурлят, как океан во время шторма, и плещутся на палубу волнами, смахивая всех, кто есть рядом. Акааши медленно расстегивает пуговицы своей хлопковой рубахи, и у Бо от этого горят щеки. Хочется окунуть голову в океан и остудиться, но тогда он упустит шанс увидеть, как расстегивается последняя пуговица, и как подолы рубахи подхватывает теплый ветер, оголяя подтянутый живот и острые ключицы. Кейджи снимает шляпу, в его завитках путается соленый ветер, взлохмачивая волосы. Акааши не по-настоящему красивый. Бокуто стягивает цветастую гавайку через голову, даже не расстегивая, и, кажется, ловит на себе пару взглядов Кейджи, хотя черт его разберет в его очках. Они скидывают шорты, отставляя их прямо на песке. Бокуто спешит окунуться в океан, чтобы стало хоть немного легче дышать. То ли Майами сегодня слишком жаркий, то ли Кейджи рядом слишком м н о г о. Котаро оборачивается через плечо и видит, как волны плещутся у ног Акааши, целуя его кожу солью и прохладой. Бо падает навзничь в воду и с головой уходит на дно. Когда он выныривает, Кейджи нигде нет, только в метре от него под водой мелькает тень, и через пару секунд Акааши выныривает совсем рядом, путаясь пальцами в мокрых волосах. Кейджи наконец-то снял очки, и это стало проблемой, потому что Бокуто теперь совсем не может двигаться. Кейджи смотрит на застывшего Бокуто с едва заметным удивлением, и, кажется, собирается что-то сказать, но одергивает себя, снова погружаясь под воду одним рывком. Прозрачную синеву океана разбивают первые капли. Облака не обманули. Дождь мельтешит по воде, сыплет на, и без того, мокрые плечи, обещая вот-вот разразиться нешуточным субтропическим ливнем. Кейджи гребет к берегу красивым брассом, а Бо просто идет следом, не желая отрываться ни на секунду. Майами полоскает дождем, он по пояс в воде, мокрый, хоть выжимай, но довольный до чертиков в подреберье. Хватая одежду, они бегут куда-то под проливным, не следя за дорогой, разбивая босыми ногами мокрый песок. Бокуто кажется, что он слышит смех Кейджи, или этот косой дождь сводит его с ума своим шуршанием о воду. Они забегают под какой-то пляжный зонтик, который трясет от дождя и ветра, и прячутся там, прижимаясь спинами друг к другу. Кожа Кейджи холодная, Бокуто чувствует его мурашки, и они передаются ему, колюче разбегаясь по телу. — Бокуто-сан, — голос Акааши едва слышно за шумом дождя и прибоя, — почему вы решили узнать мой номер? Котаро оглядывается за спину и выхватывает профиль Кейджи взглядом. — Потому что ты мне понравился, — Бокуто смешливо пихает спиной Акааши, и тот отрывает свои лопатки от чужого тела. Бо становится пусто и холодно. — Тогда не задавайте больше вопросов обо мне, — Котаро снова оборачивается через плечо, и там его встречают мягкие губы Кейджи. Бокуто забывает, что значит дышать. Он разом оборачивается весь, притягивает к себе Акааши и целует в ответ, с жадностью и остервенением. Так, что ноги подкашиваются у обоих. Так, что кружится голова, и сердце на износ, и вдребезги о ребра. Так, что циклон кажется пустяком, и будь тут хоть торнадо, они бы не сдвинулись с места, умирая в каждом неровном вздохе. Месяц для Бокуто катится по наклонной, в разгульном веселье и блестках тех мест, на которые раньше Котаро только заглядывался с берега. Он с Акааши рядом двадцать четыре на семь, и начинает почти скулить брошенным псом, если Кейджи пропадает куда-то с его радаров. У Бо есть два любимых мальчика: один — ночной Кейджи — кошмарно разбалованный, непослушный, гуляющий по ночным дорогам босиком; второй — дневной Кейджи — максимально собранный, прямолинейно вежливый, знающий каждую работу с современной выставки искусств, на которую они сумбурно притащились в один из скучных вечеров. У Бокуто есть два Кейджи, но обоих нет. Акааши просто существует рядом, позволяющий почти все, кроме вопросов о себе. Вот о Бо он уже знает почти все. И про первый косяк за школой вместо математики, и про первую девушку, с которой все было до нелепого неловким. Про все, что лезло на язык ночью в постели под трипом от лизергина. Котаро знает о Кейджи только вскользь брошенные факты: в старшей школе он играл в волейбол, он живет в Токио, а у его отца любимый доберман по кличке Мура. Лежа в постели, прижимая к себе поближе сонного Акааши, Бокуто размышляет вслух о том, что где-то в параллельной вселенной он тоже прожил всю жизнь в Токио и, наверняка, играл в одной команде с Кейджи в волейбол, пока здесь же, в Майами гонял на разбитой площадке в стритбол, закидывая излюбленные данки в кольцо. Кейджи негромко хмыкает и утыкается носом в ключицы Бо, бормоча, что все возможно. А потом засыпает. И до утра Бокуто спит в своем сладком неведении, считая каждые минуты мимолетного счастья. У Кейджи несколько десятков рубашек и сорочек, развешенных в гардеробной строго по цветам. Сегодня Бокуто выбирает ему персиковую, и Кейджи безмолвно соглашается, накидывая хлопок на затянутые загаром плечи, медленно вдевая пуговицы в петельки. Бокуто влюблен до невозможного, и это вертится на его языке, срываясь бездумным: — Я так влюблен в тебя, Акааши, не могу просто, — и сам пугается своего откровения. Пальцы застывают на одной из пуговиц. Котаро видит, как напрягаются плечи Кейджи, как он неуверенно ведет ими, продолжая застегивать рубаху. Не поворачивается и молчит. И Бо молчит. Он, конечно, не ждал объяснений в любви, или пылких объятий, но сухое молчание Кейджи свербит в носу, холодком застилая спину. — Акааши? — Бокуто-сан, я… — Кейджи нервно одергивает пальцы от манжета и оборачивается. Котаро замечает растерянность в глазах и трясущиеся руки, которые Акааши не знает куда деть. Он прячет их за спину, и говорит на выдохе, — я помолвлен. В Токио меня ждет невеста, которую мне подобрали родители. Я приехал в Майами, чтобы провести последние месяцы своей свободы и забыть о том, что кому-то что-то должен. — Невеста, — Бо будто пробует это слово на языке, и оно горчит во рту солью. — Я не хотел, чтобы у вас… или у нас все так далеко зашло. — Да все в порядке, — нет, — я даже не думал ничего такого, — думал каждый день, — просто сказал, что в голову пришло. Глупости всякие. Эти «глупости» встают комом в горле, и Бокуто хочет спрятать свое лицо, потому что на нем сейчас слишком много написано. Читай — не хочу. Как открытая книга и всегда таким был. — Бокуто-сан? — Я пойду, ладно? — Котаро одевается наспех, потеряно ищет свою футболку в белых простынях кровати, — сегодня дела есть. И как я про них забыл? Ужас, — на ходу натягивает футболку задом наперед и выскакивает за дверь, запирая ее за собой и заканчивая месяц не своей жизни. Его жизнь расфасована по целлофановым пакетикам и клубам, где нет чужих невест и замороченных чувств. Майами заходится дождем, стучит крыльями пальм по ночным небесам. Бокуто, вымокший, заворачивает в привычную подворотню на сорок пятой, где через десять минут встретит Куроо. И мир повернется вспять.

▼▼▼

Куроо и Бокуто — гармоничны. Они забирают ровно столько, сколько дают сами. Котаро видит в Тетсуро отражение своей дурости, которую не нужно скрывать, и это подначивает вплестись в него полностью, окунуться в его безумие без остатка и сцеловывать его ухмылки, или сбивать кулаками. Акааши и Бокуто — непропорциональны. У Кейджи бетонное будущее, у Котаро вечная шальная весна в голове. Но врасти своими корнями в бетон от этого хочется не меньше. Хочется рвать чужие пуговицы, не расстегивая, и целовать изгибы шеи, чувствуя на своих щеках горячие выдохи. Куроо и Акааши — разные, как снег и трескучий костер, но в них обоих Бокуто видит себя полноценного, и эгоистично не может выбрать кого-то одного. Котаро и Кейджи встречаются поздним утром у Золотого причала. Акааши привычно тонет в глубоком плетеном кресле, пьет кофе, курит и ежится от прохладного ветра с океана. Сегодня в Майами сыро. У Бо бессонная ночь под глазами и стыдливое чувство вины, знобящее под ребрами. Вчера утром он признавался Кейджи в любви, а ночью дарил свою любовь Куроо без остатка. — О чем ты хотел поговорить, Акааши? — Бокуто непривычно просто сидеть напротив. Вчера утром они выбирались из постели, обнимаясь и целуясь, а сейчас сидят вот так, напротив друг друга, без возможности даже взять за руку. — Забавно все, — Кейджи неуютно дергает плечами и поправляет съехавший кардиган, — начни вы вчерашний разговор чуть позже, ничего этого вам не пришлось бы услышать. — О чем ты? — Родители невесты отказались от сделки, — Кейджи тушит сигарету о край пепельницы и пальцем отодвигает ее. Бокуто достает свои, — так что я пока свободен от женитьбы. — Пока, — хмыкает Котаро, раскуривая сигарету. — У меня есть обязательства, Бокуто-сан, — Котаро пожимает плечами и крутит пальцем пепельницу по столу, — наличие или отсутствие у меня невесты не означает, что я не испытываю к вам встречных чувств, — Бокуто замирает. Акааши улыбается как-то совсем смущенно, одним уголком, и отводит глаза к океану. Мнется. — Я бы хотел вернуть наши отношения, если это возможно. — Акааши, я встретил кое-кого, — Кейджи удивленно вскидывает брови, и Бо от этого почему-то очень хочется рассмеяться. — Я оставил вас на один вечер, — в голосе искрами пробивается упрек. Котаро неудобно от этого. — Хотя, я не удивлен, вы ведь до невозможного красивый. — Ты что, сделал мне комплимент? — А до этого признался вам в чувствах, на что вы мне ответили, что за вечер нашли другого, — Кейджи забирает у Бо пепельницу и придвигает к себе, закуривая очередную. — Акааши, ты ревнуешь, — смешливо тянет Бокуто, щуря глаза. Кейджи от этого хмурится и раздраженно дергает подбородком. — Он настолько хорош, что смог за вечер затмить месяц со мной? — Хочешь познакомиться? — А он согласится? Бокуто более чем в этом уверен. Он вызванивает Тетсуро, слышит шум машины, и с ходу спрашивает, от кого Тетсу удирает на этот раз. Это вызывает интерес в глазах Кейджи, и Котаро довольно хмыкает. Куроо в своей манере смешливо интересуется, не соскучился ли Бо за ним так скоро, на что Бокуто отвечает, что начал скучать еще дома. Акааши кусает губы. — Хочу тебя кое с кем познакомить, — на том конце провода смешок, а за ним серьезный ответ: «Я еще не готов к знакомству с родителями. Какие цветы предпочитает твоя мама? Я возьму розы». — Ты любишь розы? — спрашивает Котаро у Кейджи, на что тот отрицательно качает головой, — не, Тетсу, только не розы, — Куроо смеется и спрашивает, куда подъезжать. — Ресторанчик Золотой причал в конце восьмидесятой, на набережной, — Тетсуро говорит, что скоро будет и сбрасывает вызов. — Он согласился, — улыбается Бокуто, нарываясь на напряженный взгляд, ощущая приятный скручивающий спазм внизу. Все-таки остроте взглядов Кейджи позавидует даже скальпель. Куроо держит свое слово и подъезжает через десять минут. Через десять минут неловкого молчания и нервного ожидания, и, кажется, одной своей кривой ухмылкой разряжает атмосферу. — Красивая у тебя мама, Бо, — сипит хрипотцой, совсем по-свойски приходится горячей ладонью по плечам Бо, и щурит глаза, оглядывая Кейджи, получая в ответ скептически поднятую бровь. Куроо красивый. В черной просторной майке, из-под которой вьются на плечи лозы, шалопайских драных джинсах, и во всем этом фиглярстве и плутовстве. С его появлением Бо будто получает незримую опору, чувствуя себя в этот момент бесконечно полноценным. — Акааши, познакомься, это Куроо Тетсуро, — Бокуто ловит на себе взгляд Тетсу, какой-то подозрительный и хитрющий донельзя. — Теперь он будет жить с нами, — тянет Куроо, ежесекундно мельтеша глазами с Котаро на Кейджи. Разминает плечи и заваливается в кресло, закидывая ногу на ногу, — рассказывайте, — говорит, — я слушаю. — Вы переплюнули мои ожидания, Бокуто-сан, — Акааши прячет взгляд в ветрах, уводя его к океану. Куроо хмурится и тянется к пепельнице. — В общем, — двадцать минут назад Котаро был уверен, что познакомить Тетсуро и Кейджи будет отличной идеей, но сейчас что-то пошло не так и его жутко тянет оправдать хоть как-то сложившуюся ситуацию, — мы с Акааши, эмм, скажем так, встречались, но вчера расстались, — Кейджи хмыкает. Тетсу курит. — И я встретил тебя, — Бо смотрит на Тетсуро, и тот понимающе кивает, мол, продолжай, — и все было очень круто, — очередь хмыкать Куроо и вздыхать Акааши, — но теперь мы здесь втроем, потому что так вот получилось нелепо. — Так вот получилось, — Тетсуро ухмыляется, изучая отстраненный профиль Кейджи, — что Бокуто Котаро подсадил на себя двух парней, да? — Бокуто неловко пожимает плечами, Акааши кивает. — И в чем проблема? — оба синхронно обращают внимание на Тетсуро, а тот в ответ выдыхает дым со смешком, — не драться же нам за этого проходимца с невозможной прической? — К чему ты клонишь? — Акааши тянется к пепельнице, но Куроо тормозит ее пальцем, и сверкает глазами исподлобья на Кейджи. — Мне ничего не мешает трахать вас обоих, — у Бокуто, кажется, сердечный приступ, Акааши нервно улыбается, а Куроо пожимает плечами, — что вы ограничиваете себя выбором, когда есть возможность взять все и разом? — Я не давал своего согласия, — Кейджи одергивает пальцы от пепельницы, будто стекло раскалилось, и Котаро знает, что это возможно, потому что там сейчас горячие пальцы Тетсуро. — Дашь, — Куроо кривит губы в шельмоватом оскале, от чего у Акааши нервно дергает кадык, а Бо облизывается. — Зачем заморачиваться, ломать голову над чувствами и прочей хренью, когда вон там, — Тетсуро тычет пальцем вправо, — есть океан, — вот там, — пальцем вверх, — небо. А вот здесь, — палец упирается в стол, — мы. И это все, что нужно, чтобы чувствовать себя живым. Здесь и сейчас. Куроо вздыхает, вытягивая никотин из сигареты. — Мы безвозвратно стареем. Нам здесь по двадцать с лишним, и молодость ускользает, так же быстро, как тлеет сигарета в моих пальцах. Так почему сейчас не взять все, чтобы потом не жалеть? Котаро присвистывает и улыбается бессовестно счастливо. Он был уверен, что Куроо поймет его. Сможет подобрать нужные слова, и найти ответы на все вопросы. Бокуто рассматривает задумчивое лицо Акааши, который смотрит на Куроо не отрываясь, и, кажется, в его взгляде больше нет скептицизма. В нем пробивается озорство, то самое, овладевающее ночным Кейджи. — Куроо-сан… — Тетсуро. — Куроо-сан, — Тетсу цокает, — что вы сделали с Бокуто-саном? — Тетсуро довольно хмыкает и говорит: — Я тебе покажу.

▼▼▼

Смог дорогих сигарет свербит в носу. Здесь, в полутьме дальних столов, клубы эфирных неоново-красных облаков дыма, гул голосов мешается со звучным плеском виски в стакане. Куроо разливает по третьей, нещадно проливая на лакированную столешницу янтарные капли, в шутку забирая из рук Акааши телефон, в котором тот зависает уже минут десять. — Тебе там интереснее, чем со мной? — в соблазнительной хрипотце пробиваются нотки обиды, но Кейджи стойко их игнорирует, сильнее сжимая длинные пальцы на корпусе. Бокуто с них смеется. Кейджи и Тетсуро постоянно цепляются друг к другу с непонятными придирками, кусаясь словами и взглядами. — Куроо-сан, мне нужно ответить на сообщение, — Акааши выгибает кисть, пытаясь вырваться из цепкой хватки Куроо, но тот только сильнее сжимает пальцы на чужом запястье. — А мне нужно, чтобы ты убрал его к чертовой матери, пока я его не разъебал, — у Куроо есть привычка отвечать за свои слова. Кейджи сдается, отпуская телефон из рук. Тетсу с победоносной ухмылкой забирает трофей и сует в карман. — Хороший мальчик. — Бокуто-сан, что у нас сегодня по программе? — Акааши разминает кисть, болезненно морщась. Куроо перехватывает его ладонь, переплетая свои пальцы с чужими, и сжимает. Кейджи даже не пытается вырваться, оглаживая подушечками чужие костяшки. Котаро сидит напротив этих двоих, смотрит на их заигрывания, и под ребрами начинает свербеть ревность. Не понятно к кому, и непонятно зачем, ведь оба этих парня — его. Он перебирается через стол и заваливается прямо посередине, расталкивая эту милую парочку. Тетсуро быстро находит место для своей руки на спинке кожаного дивана, обхватывая затылок Бо своей горячей ладонью. Кейджи сползает чуть ниже, утыкаясь виском в плечо Котаро. И д е а л ь н о. — Да, Бо, чем ты нас порадуешь сегодня? — Куроо проходится пальцем по верхним позвонкам, вызывая легкий мандраж по всему телу. Бокуто достает из кармана пакетик с тремя круглыми таблетками и крутит его в пальцах, довольно улыбаясь. Сквозь прозрачный целлофан проходит глухой красный, окрашивая колеса в цвет адреналина. По бару тянется тихий трансовый бит, клубясь в воздухе вязким дымом. Сегодня они забрались в самый центр, в круговорот ночной жизни, режущего глаза неона и бесконечных вывесок. Здесь совсем не видно ночного неба, только слепящий фонарный свет, молочной пленкой застилающий темноту. Тетсуро прячет пакетик с чужих глаз, вербуя его в свои карманы к телефону Акааши, и закуривает, говоря короткое: — Позже. Кейджи делает пару глотков виски, льнет ближе, так, что Бо чувствует его дыхание на своей шее, и это заводит, так же, как пальцы Тетсу в волосах. Котаро не знает, куда девать свои руки. У Акааши короткие светлые шорты, оголяющие худые ноги. У Куроо — выпирающие из-под майки ключицы. Что делать, Бокуто не знает, у него всего две руки, а хочется как минимум четыре. Тетсуро в наглую строит глазки девушкам за соседним столиком и шлет им свои ухмылочки. У Бокуто от этого чешутся кулаки. Въехать Куроо по его нахальной самодовольной роже хочется давно, а теперь даже есть повод. Но Акааши решает эту проблему более мирным путем, щипая Тетсу за ребра, нарываясь на его нервный цок. — Тебе все мало, Куроо-сан, — Тетсу пожимает плечами. — Разнообразие еще никому не вредило, — отвечает он, выпуская ровные колечки дыма из губ. — Тетсу, нарываешься на поцелуй с моим кулаком, — шепчет на ухо Куроо Бокуто, сжимая его колено, заводя пальцы под драные джинсы. — Не могу с вас, вы такие собственники, — Тетсуро обиженно скатывается по спинке вниз, скрипя кожей, и убирает руку с плеч Бо. Там теперь совсем пусто. Ограничивать Куроо в желаниях опасно. Может привести к пустующей половине кровати и пропаже на неделю. А Бокуто слишком привык спать втроем. Котаро быстро стискивает в своих объятьях недовольного Тетсуро, оставляя на шее короткий поцелуй. Акааши, кажется, тоже беспокоится о сохранности их хрупкого мира, перебираясь через колени Бо и бесстыдно усаживаясь на ноги Куроо. Это возымело нужный эффект. Во-первых, Тетсу оттаял под обильным вниманием к себе, обнимая Кейджи за поясницу. Во-вторых: — Ну вот, теперь вы точно их спугнули, — избавил от назойливого внимания девушек к Тетсуро. Котаро замечает, как ладони Акааши скользят по карманам Тетсу, пальцами заползая внутрь. Кейджи выуживает пакетик, ловко вытаскивает таблетку и быстро кладет на язык, притягивая Куроо за майку к себе. Тетсуро охотно подается вперед. Бокуто видит, как таблетка гуляет между их языками, растворяясь в слюне. Котаро сглатывает, наблюдая за дерзкой откровенностью этих двоих, чувствуя, как джинсы становятся в паху все уже. Куроо вытаскивает вторую таблетку из пакетика и кладет на самый кончик языка, призывно подмигивая Бокуто. Котаро стискивает в ладонях лицо Тетсуро и жадно целует, вдоволь насмотревшись на игры этих двоих. Лизергин растекается по языку горьковатым привкусом, наполняя рот вязкой слюной. Таблетка растворяется под их языками, Куроо скользит напоследок по губам и привычно кусает за нижнюю. Бокуто достает третью и зажимает между губами, подаваясь навстречу Кейджи. Акааши притягивает Бо за шею к себе, шустро пробираясь умелым языком, выхватывая ЛСД себе, через секунду возвращая Котаро. Рот все больше забивается горьковатой слюной, а пальцы уже начинает покалывать от подступающего трипа. Бо чувствует ладони Куроо на своем животе, и от этого начинает ломить все тело. Безумие оседает в голове горьковатым послевкусием, подначивая распустить узлы моральных устоев прямо здесь. — Нам пора домой, — голос Тетсу совсем хриплый. Бокуто отстраняется от Кейджи, все еще чувствуя, как на его губах горят поцелуи. Но Куроо прав. Сейчас самое время ехать домой. — Я вызову такси, — Акааши совсем неосторожно проходится ладонями по джинсам Тетсуро, и Бокуто замечает, как тот дергается. — Зачем? Я на машине, — Куроо одаривает Кейджи тяжелым взглядом, закусывая нижнюю губу. — Ты под виски и приходом. Тетсу смеется в ответ. Простыни принимают распаленное тело прохладой. Бокуто заваливается на кровать уже без гавайки. Ее Акааши стянул еще в машине, там и оставив. Куроо ругался на них всю дорогу, пока вжимал педаль газа в пол на максимальной, почти целуясь капотом с бетонными бордюрами. От этого адреналин разрывал голову. Кейджи ошалело выцеловывал шею Котаро, вжимаясь бедрами в стояк. А Тетсуро от жуткой зависти вел до невозможного плохо, почти не отрывая глаз от зеркала заднего вида, следя в отражении за хитрющим взглядом Бокуто. Куроо наваливается всем весом сверху, вжимая Котаро в простыни, и почти рычит в губы, грубо целуя, почти кусая. Бокуто стягивает с него майку, гуляя пальцами по горячей спине, исписанной татуировками не меньше, чем грудь. Бо чувствует, как кровать прогибается сильнее. Их поцелуй дерзко прерывают. Акааши отнимает губы Куроо у Бокуто, втягивая Тетсу в свой, плавный и тягучий, танец языков. Котаро засматривается на них. Это слишком красиво. Это нужно запретить законом. Бокуто опускает руки к ремню Тетсуро, слышит, как тот довольно мурчит в губы Кейджи, и толкается вперед бедрами, призывая Котаро действовать скорее. Сам же бездумно скользит ладонью под рубахой Акааши, ловя его короткие смешки. Кейджи боится щекотки. Котаро расстегивает чужой ремень, и Тетсуро резко отрывается от Кейджи, толчком в грудь заваливая того на спину. Куроо ловким движением вынимает ремень из петель, переваливается через Бокуто и нависает над Акааши, затягивая запястья ремнем над головой. — Выбирай, — говорит, и Бокуто знает, что этот выбор Куроо предоставляет ему. Тетсуро заваливается на бок, рядом с Акааши, медленно расстегивая пуговицы на его рубахе. Котаро подползает к Кейджи, путаясь в этих треклятых простынях, и целует ключицы, со всей нежностью, какая в нем есть. Ведет языком по груди, вырисовывая узоры, от которых Акааши выгибается ему навстречу. Куроо рядом, щурит глаза, просто наблюдает, и Бо чувствует на себе его прожигающий взгляд, от которого волосы на затылке встают дыбом. Акааши кусает губы, глотает собственные стоны, обхватывая Котаро ногами, прижимаясь как можно сильнее. Бокуто стягивает с него шорты, скользит подушечками пальцев под резинкой боксеров. Кейджи толкается вперед, когда пальцы задевают за живое, и Котаро смеется ему в губы, потому что Акааши невероятно нетерпеливый. Куроо, кажется, устает от наблюдения, отнимая губы Кейджи у Бокуто, и целует, непривычно трепетно, съедая его тихие стоны. В этом кроется какой-то обман. Тетсу весь соткан из лукавости, а в его ухмылках кроется слишком много всего. Бокуто спускает боксеры Акааши, кусая за выпирающую косточку. На этом, кажется, заканчивается выдержка Куроо. — Переворачивайся, — с притворной нежностью шепчет Тетсуро. Куроо любит командовать. Кейджи подчиняется, упирается коленями и связанными руками о кровать. Бокуто слышит, как рвано выходит воздух из его груди, когда Тетсуро устраивается напротив его лица, медленно расстегивая ширинку. — Бо, ты чего застыл? — от хищной ухмылки Куроо Бокуто заражается каким-то безумием. Настраивается на его отбитую волну. У Тетсуро в голове одни черти, которые каждый раз будят чертей Котаро, и от этого у него рвет тормоза. Бокуто отвешивает звонкий шлепок по заднице Акааши и кусает за лопатку. Кейджи запрокидывает голову и стонет в голос. Котаро слышит тихий, пробирающий смех Куроо, и его замыкает. Пальцы скользят по нетронутой загаром молочной коже бедер Кейджи, от чего Акааши пробирает мурашками. — Тебе ближе, — Бо кивает Тетсу, и тот без пояснений понимает, что от него хотят. Заваливается к тумбочке и бросает к коленям Бокуто смазку. — Бокуто-сан, — Кейджи заманчиво виляет задницей, подначивая Котаро. — Вы медлите. — Раскомандовались, — смеется Котаро. В его голове шумит прибой от трипа. ЛСД туманит его мысли, адреналин в крови от быстрой езды Тетсу разрывает сердце, и он тут единственный, кому все еще жмет ширинкой стояк. Тетсуро скользит пальцами по распухшим губам Кейджи и улыбается, дико и совершенно обескураживающе. Бокуто облизывается. Хочет сцеловать эту ухмылку с его губ и бесконечно утонуть в сумасшествии Тетсуро. Его пальцы скользят прохладной смазкой. Акааши вздрагивает, но быстро расслабляется, толкаясь назад. Тетсу стягивает джинсы вместе с бельем, скользит головкой по губам Акааши, пальцами шире открывая ему рот. Кейджи ведет языком по всей длине. Бокуто толкается глубже, растягивая. Куроо почти затыкает стон Кейджи, толкаясь членом вперед и хватая Акааши за волосы. Кейджи пошло причмокивает, от чего Котаро почти кончает, вспоминая губы Кейджи на себе. Бокуто расстегивает ширинку, замечая очередную ухмылку Тетсуро. Это просто невозможно. Он подается вперед, ловя поцелуй Куроо на своих губах. Тот скользит своим горячим языком внутри, оставляет болезненный укус на губе и снова возвращается к Акааши, сходу почти полностью утонув в его глотке. Тетсуро хрипло стонет, запрокидывая голову, и скользит пальцами по чужим плечам. Бокуто входит медленно, слушая стоны Кейджи, и наблюдая во все глаза за кайфующим от гортанных вибраций Куроо. Акааши, кажется, задыхается, но сам насаживается глубже. Котаро чувствует, как Кейджи пробивает мелкая дрожь. Он рывком входит до конца, сжимая ладонями задницу Акааши. — Бо, — Тетсу едва шевелит губами, прерываясь на шумные выдохи, — ты единоличник. Это неправда. Совсем неправда. Бокуто целует плечи Кейджи, набирая темп, и охватывает истекающий смазкой член ладонью. Ведет по всей длине, сжимая у основания, и Акааши стонет в такт, доставляя феерическое наслаждение Куроо. Их здесь трое, и воздуха в спальне не хватает совсем. У Бокуто шумит в висках. Там каруселью хриплые стоны Тетсуро и сдавленные выдохи Кейджи. И кажется, его собственные, почти неразличимые в этой вакханалии пошлого хлюпанья и причмокивания. Он дуреет. Насаживает Акааши как можно глубже, почти забирая его у Куроо. Тот в ответ тянет Кейджи за загривок на себя. Грубо. В своей манере. Акааши кончает первым, замарав собой простыни, и почти бессильно обмякнув в руках Бокуто, с громким протяжным стоном, от которого голову сносит у Куроо. Он кончает следом, притягивая Кейджи вплотную, и спускает в горло, откидываясь на измятые простыни. Бокуто хватает на несколько толчков. Он пару раз вгоняет до основания, разрывая спальню влажным шлепками, и кончает на спину Кейджи. Сердце бешено заходится под ребрами. Котаро не может отдышаться, без сил заваливаясь на простыни, находя на ощупь задницу Акааши, и легонько сжимает, чувствуя, как тот все еще мелко дрожит. — Целуйте меня, кто-нибудь, — устало хрипит Акааши, и его губы подхватывает Куроо. Нежно. Будто извиняясь за все свои недавние выходки. Гладит пальцами его скулы и целует нос. Бокуто чувствует, как волнами накатывает сон. Перед глазами все мылится в дремоте, а тело совсем расслабляется. Бокуто счастлив до невозможности. И черт с ним, что там ждет их завтра, пока сейчас можно без сил валяться в одной кровати, на влажных простынях, и дышать этими любимыми мальчиками, ловя на своих щеках их горячие поцелуи. Майами расцветает за окнами рассветами, а Бокуто засыпает между Куроо и Акааши, чувствуя тепло обоих на своей коже. В Майами наступает новый день.