За безответственность любимых!

Милостивые небеса. Милостивые небеса. Я наливаю газировки в бокал для шампанского, потому что пить — единственный доступный мне отвлекающий маневр, а такими темпами я осатанею еще до кофе. Хана, откинувшись в кресле, лениво крутит в пальцах светлую прядку и слушает, как Элен говорит о равноправии партнеров. Хана втайне понимает, что все это — лишь глупая трескотня, но вежливо поддерживает беседу. Я схожу с ума по другую сторону стола и жду, что моя душа вот-вот отделится от тела и взревет. Освальд, сидящий по левую ее руку, с энтузиазмом встряхивает эйнштейновскими седыми кудрями и подхватывает: «О, мы однажды проводили наблюдения в Вильгельмовском зоопарке, и, между прочим, бонобо при выборе партнера относятся к запахам очень серьезно! И ревнуют, как черти, если кто-то посягнет на их лакомый кусок!» Хана бросает на него короткий дружелюбный взгляд, хотя всем ясно, что Освальд из-за своей совершенной социальной неприспособленности здесь комичен и обременителен. Ей нетрудно быть милой — в Хане столько внутренней силы, что она может покровительствовать, не унижая и не снисходя. — О, я уверена, что партнеры должны быть независимы друг от друга в том числе и в материальном плане, — говорит Хана своим спокойным, вечерним голосом, разбавленным хрипотцой, — и, боже упаси, никаких контрольных звонков и этих бесконечных «где ты». Освальд оживляется, выражает солидарность неловкой шуткой, и в сообщническом порыве кладет ладонь на предплечье Ханы. Хана не позволяет нарушать ее личные границы. Никому, глядя на нее, волчицу, и в голову не пришло бы это намерение, но Освальд непроницателен и не сведущ в межличностных взаимодействиях. Поэтому она не хочет его расстроить. Хана мягко отнимает руку, якобы для того, чтобы почесать кончик носа, и делает это так изящно, что никто не заподозрил бы ее, чутко сосредоточенную теперь на монологе Элен, в желании избежать неприятного контакта. — И в этом что-то есть, — заканчивает Элен мысль, — в пристальном неутомимом внимании! Но тебе, Хана, не нравится, ты не хочешь его в свой адрес? — О, нет, этой душащей ревности и абсурдных претензий я не хочу, — она на мгновение запинается, затем добавляет: — Больше. Хана запускает пальцы в волосы и выражает гримасой, что намеренно разоблачила себя. — Ты была замужем? — уточняет Элен, негласно взявшая на себя роль ведущего в беседе. — Дважды. — То есть, ты пока еще не нашла ту самую любовь, о которой пишут в стихах? Хана загадочно улыбается издалека, оставаясь неприступной и непричастной, а потом вдруг очень искренне произносит: «Нет. К сожалению, пока еще нет». Я подношу бокал к губам и допиваю большим глотком. Хане сорок семь, и я думаю о том, как много женщин к этому возрасту наконец обретают свою самобытную натуру, выдержанную крепость, и в итоге остаются одиноки, потому что встретить достойного по силе партнера им становится непросто, а терпеть рядом существование слабого — не позволяет самоуважение и здравый рассудок. Мысль поискать партнера среди представителей своего же пола зачастую не приходит им в голову. Я смотрю на Хану. Неужели рядом с ней нет никого, кто видел бы всю эту тонкую, элегантную красоту, кто мог бы быть мягок, когда ей нужна ласка, и мог бы быть тверд, когда ей вздумается проверить остроту своих резцов, кто мог бы выдержать ее и в беспомощности, и в гневе. Большинство мужчин бегут от таких женщин. Такие, как Хана, с инферно на месте сердца, внушают страх уже на подсознании. Хана, конечно, знает это, и потому научилась прятать свой вихрь, быть нежной. Но никакой огонь не спрячешь целиком. То здесь, то там он проступает, и только Освальд остается слеп и, по своей наивности, бесстрашен. Приблизившись к Хане, находишь только два пути: бежать без оглядки, или сгореть на ее костре. И я уже чувствую, как сверкает подпалинами моя шкура. Горлышко стеклянной бутылки ударяет о мой бокал. Я знаю Хану четыре недели. Я еще могла бы остановить это, отряхнуться и сбежать, сохранив достоинство. Потому что в Хану падаешь, как в глубокий колодец — окруженный искупающим пламенем, ты стоишь в нем, беззащитен и наг, как перед страшным судом. Я еще могла бы не сдаться ей, как мудрый полководец, избежать удара. Это сделать нетрудно — достаточно лишь хотя бы взглянуть на Элен, — на фоне ее безупречных ног, ухоженного лица и осиной талии Хана с ее тяжелыми бедрами и широким лбом превращается в дворовую хулиганку. Добавить пару хитрых причин и следствий, и вот ее магия уже становится обычной, закамуфлированной борьбой с собственными недостатками. Но мало полководцев хранят непорочность доспехов — иначе зачем бы они им? И, глядя на Элен, взмахивающую точеными кистями, я не нахожу в ней ничего удивительного, ничего такого, что тронуло бы мое сердце, в то время как Хана пронзает его в один миг, как глубокий космос, в который хочется упасть, чтобы узнать — каково это, когда сила притяжения больше тебя не держит. И я позволяю. Позволяю себе это свободное падение, пусть даже его ценой была бы смерть. Что толку беречь жизнь, если не смеешь прикоснуться к священному огню, увидеть его, как откровение, и стать другим, новым. Хана, я думаю о том, что могу отдать тебе жизнь, пока пузырьки газа ударяют мне в нос, а ты сидишь напротив, скучая, прокручивая в ухе сережку, без интереса рассматривая посетителей вдали у стойки. — А что на это скажет следующее поколение? — Элен, увлеченная обязанностями импресарио, обращает на меня свое внимание. — Какого партнера, в идеале, ты хотела бы иметь? Вертя ножку бокала, я стараюсь выбрать мягкий тон, чтобы мой ответ не выглядел вызовом. — В идеале, никакого. Элен удивленно смотрит, побуждая распространить предложение. — Я привыкла сама решать свои трудности, а жить рядом с другим человеком стоит слишком больших уступок. По добродушной улыбке Элен я вижу, что она не принимает мои слова всерьез. — Но разве не хочется уютной семьи и детей? Я еще покрутила бокал и улыбнулась. — Уступлю это тому, кто с готовностью берет ответственность за других. — Ах! Тогда конечно, вам, беспечным, легко быть счастливыми!— говорит весело Элен. Хана, уловив тонкое противоречие, бросает на соседку короткий, острый взгляд. — До тех пор, пока это не ставят в укор, — примирительно заканчиваю я. — И что же, — не унимается Элен, — в самом деле удается ни в кого не влюбляться? — О, — я смеюсь, — на это, к сожалению, моя позиция не может повлиять. Тут все, как у всех. — Тогда что для тебя значит любить? Я задумываюсь на минуту и перевожу взгляд на Хану. — Видеть красоту. И беречь ее. — Но не брать за нее ответственность! — торопится вставить с бравадой Элен. — Только если ей захочется. Но пока что никто из моих любимых не нуждался в этом. Вероятно, зависимость не входит в список черт, которыми меня можно заинтересовать. Или мы вкладываем в это слово разные смыслы, — заканчиваю я мягко, стараясь уменьшить возникающую напряженность. По растерянному молчанию Элен становится ясно, что мне это не удалось. Я предпринимаю вторую попытку. — Это звучит жестоко лишь на словах. Сейчас я смотрю на Хану, рассказавшую нам, что она дважды была замужем, и чьи дети уже выросли и построили свои собственные дома. И Хана еще не встретила ту любовь, о которой пишут поэты, но надеется встретить. Я полагаю, теперь то, чего вы ищете, отличается от того, что искали прежде. Поэтому я хочу спросить: что это значит для вас теперь, любить? Хана опускает глаза, аккуратно подбирая слова, и произносит, чертя ногтем узор на скатерти: — Захотеть узнать. И дать узнать себя. Я вижу, как мир Ханы только что озарился еще одним лучом, обнажив мне свой новый край. Сколько в ней истинной красоты, мне кажется, я могу задохнуться уже только наблюдая ее. Я поднимаю бокал, чтобы заслониться на миг от всего происходящего со мной, воспользоваться секундной передышкой. — Как раз за этим люди и придумали алкоголь! — подключается храбро Элен и подносит фужер, чтобы стукнуться с моим. — Осторожно, а то познакомишься с кем-нибудь так близко, что захочешь взять ответственность! Хане было ясно, что Элен движет не столько желание поддеть меня, сколько нежелание расширить собственные консервативные взгляды, а ее пристальное внимание к предмету происходит не со зла, а из любопытства. — Она пьет воду, — замечает тихо Хана и улыбается мне. — Было бы здорово, — отвечаю я не лукавя. — Приятно обнаружить в себе что-то новое. — Но, позвольте, — Освальд не удерживается от смешка, довольно предвкушая удачную, на его взгляд, шутку. — За нашим столом девушке затруднительно найти того, с кем можно было бы захотеть познакомиться поближе! — Ну отчего же, — негромко произношу я прежде, чем успеваю спохватиться, и мой бокал снова наклоняется вниз, сверкая хрустальной ножкой. Я останавливаю на Хане беглый взгляд перед тем, как, притворившись рассеянной, пересчитать им чернеющие каштаны за окном. Она по-прежнему сосредоточенно обводит узор на столе, с замершей на губах сонной улыбкой. — А что же вы молчите, Освальд? Седые кудри встрепенулись, чтобы пылко грянуть: — Потому что все, что вы здесь говорите, девочки, кажется мне ерундой! Настоящая любовь не сваливается на голову, и не существует любви с первого взгляда! Ее нужно возводить день за днем, строить годами, упорно трудясь и жертвуя. И только тогда можно говорить о том, что ты любишь! Хана улыбается шире, поднимает голову и, глядя на Освальда, открыто и прямо произносит: — Любовь с первого взгляда существует. На брызнувшие в ответ протесты она лишь непреклонно качает головой и возвращается к созерцанию кружева на скатерти, улыбаясь по-прежнему невозмутимо. — Ну, ну, — миролюбиво прерывает Элен, — дайте уж нам, женщинам, почувствовать иллюзию своего всемогущества, поверить в чудо! В нашу власть влюбить в себя первого встречного! — Тогда, получается, дело только в инстинкте! Мы могли бы просто выбирать друг друга по фенотипу! — Или по запаху. Как бонобо, — Хана поднимается и дотрагивается до плеча Освальда, давая понять, что ее ремарка безобидна. Она вынимает из сумки пачку сигарет и покидает зал. Пообещав прихватить на обратном пути кувшин со льдом, я выхожу поправить прическу и заодно избежать дальнейших научных проповедей. Когда я выключаю воду, входит Хана, останавливается у соседней раковины и щелкает колпачком ярко красной помады. Она наклоняется к зеркалу и тщательно подкрашивает губы. Мы взглядываем друг на друга в отражении, пока я вытираю руки бумажным полотенцем. Я снова возвращаюсь за стол, на этот раз пустой. Освальд и Элен — на крыльце, дышат сумеречным воздухом. Хана подходит не спеша и опускается на место соседа, чтобы быть ко мне поближе. Она неторопливо забрасывает ногу на ногу, оставляя черные носы туфлей в проходе, и опускает в рот оливку. Еще не прожевав, Хана замечает: — Вам, должно быть, это непросто. Влюбляться. — Что вы имеете в виду? — Что всякий раз — это борьба, попытка не поддаться слабости. Вы этого не любите. Я секунду изучаю ее лицо, потом перевожу взгляд на блестящую фольгу у пробки. — Всегда что-то приобретаешь и чем-то жертвуешь. Справедливый обмен. — Но неспособность контролировать себя как прежде огорчает. — О, это случалось так много раз, что контролировать себя я научилась безукоризненно. Помогает не терять достоинства внешне, пускай и не распространяется на происходящее внутри. Но этим вполне можно оправдаться. — Хотите сказать, что рядом с объектом своего романтического внимания вы настоящий кремень и ведете себя, как ни в чем не бывало? — она хитро сощурилась. — Не думаю, что я могла бы себя чем-то выдать, — тоже хитро улыбаюсь я. — Я вам не верю. Хана раздумывает мгновение, с интересом изучая мое лицо, затем спрашивает: — Вы влюблены сейчас? Я удивленно заглядываю в ее смелые, любопытные глаза. — Это очень личный вопрос, вы осознаете? — В полной мере. Немного медлю с ответом, но интрига побуждает. — Да, — я киваю, выжидая. — И уверены, что настолько контролируете себя, что ваш возлюбленный, окажись он сидящим здесь, этого бы не заподозрил. Хана пронизывает ясным взглядом. Я начинаю ощущать загадочное покалывание в затылке. — Уверена. Она непринужденно ставит на стол локоть, опускает подбородок на ладонь и, глядя нарочито невинно, замечает: — Напрасно. Мне не хочется сдерживать улыбку. Но пока что противник только блефует и не открыл карт. — Чем бы я могла себя разоблачить? Хана добродушно улыбается, щурится, убирает со стола руку. — Ничем. Я вскидываю брови. — Вы забываете кое о чем важном, — она делает паузу. — Люди это чувствуют. — Надеюсь, не всякие, а только проницательные? — А вы разве любите не проницательных, но всяких? Приходится признать туше. Я облокачиваюсь на стол и заглядываю в лицо Хане. — В таком случае, мой возлюбленный будет чересчур жесток. Мало кто может оказаться способен на такое. Знать, и обезоруживать, не опуская своего щита, но пробираясь за чужой. Впрочем, я могу понять это любопытство. Хана перестает улыбаться и растерянно задумывается. Я опасаюсь, как бы в ее глазах не появился виноватый оттенок. — Но вам не о чем волноваться, простить эту жестокость любимому ничего не стоит, — говорю я как раз перед тем, как Хана встает, уступая место подошедшему Освальду. — О чем это вы тут? — вмешивается Элен. — Об ответственности безответно любимого, — отвечает Хана, усаживаясь на свой стул. — Разве она есть? Я же не буду виноват, если всяким встречным и поперечным будет угодно меня полюбить, — веско замечает Освальд. — Тут многое зависит от самого любящего. Насколько он эту ответственность перекладывает, — Элен вдумчиво изучает блестящий кончик столового ножа. — Как с этим дело у тех, кто не берет ответственности за любимых? Наверное, и не приходит в голову от них чего-то требовать? Она с неподдельным интересом ждет моего ответа. — В этом плане всем моим несказанно повезло, — соглашаюсь я, мы с Элен со значением поднимаем бокалы и привстаем, чтобы чокнуться над столом.— За безответственность любимых!