Loneliness

Тихий писк датчиков нарушает тишину в палате и Чуя бы ненавидел их за это, — уж больно хотелось отдохнуть, — если бы не одно «но»: датчики подтверждают, что _он_ всё ещё жив. Его ошибка, просчёт, который уже никак не исправить — остаётся только ждать. Чуя лишь тихо вздыхает и трёт глаза тыльной стороной ладони. Какую ночь подряд он не может сомкнуть глаз и сидит в этой чёртовой палате? Первую? Вторую? Пятую? Чуя не считал и не видел в этом никакого смысла, как и не видит смысла в том, чтобы проводить в палате очередную бессонную ночь. Это глупо, до ужаса нелепо. Чуе ведь совсем нечего здесь делать, а этот придурок сам виноват, как и всегда.       Но почему тогда он сам себе не верит? Чуя в очередной раз трёт глаза и прикрывает рот, пытаясь подавить желание зевнуть, наплевать на всё и уйти домой, а после переводит взгляд с небольшого экрана электроприборов на мертвецки бледное лицо Осаму, рассматривая такие близкие и далёкие черты, в тайне надеясь, что это ночной кошмар, что сейчас он проснётся и видит мирно спящего Осаму на второй половине кровати.       И понимает, насколько это всё глупо. Чуя — истинный мафиози, ему не ведомы ни жалость, ни сострадание. Он лишь машина, запрограммирована на убийство. В нём слишком давно исчезла, растворилась в печали человечность. Так почему же он сейчас сидит в этой одинокой палате у кровати своего лучшего врага, больше всего желая, чтобы тот очнулся? Чуя ведь на самом деле его ненавидит. Дадзай невыносим: его жесты, голос, действия и мысли вызывают у Чуи лишь злость и желание стереть наглую ухмылку с чужого лица. Чуя хотел, чтобы Дадзай не существовал — без этого человека его жизнь станет лучше, он правда в это верит. И не верит одновременно. Да, он искренне его ненавидит. Осаму отравляет его существование… но вместе с этим приносит в его жизнь хоть немного смысла.       Чуя не может больше представить свою жизнь без Осаму, ведь без него он не живёт — лишь существует. Накахара переводит взгляд на часы — ровно полночь — и на миг прикрывает глаза, сведя брови к переносице. Головная боль была как нельзя кстати. И слишком сильно хочется спать, но Чуя упрямо этого избегает, хоть врачи говорили, даже не один раз, пожалеть себя и идти домой. Сам понимает, что они правы и что вредит самому себе, но всё равно не уходит, дожидаясь хоть чего-нибудь. — Эй, скумбрия… — Чуя склоняет голову вправо, отводит взгляд в сторону и говорит как можно тише, будто бы боялся, что их могут услышать, — ты не можешь сейчас умирать. Это нечестно, ты… Тц. Если ты умрёшь — я тебя никогда не прощу. — Неужто Чуя за меня переживает? Голос был ужасно слаб и тих, практически шепот, Чуя даже не успел сразу среагировать, только и смотрел на измученного и улыбающегося Осаму.       И только усилием воли подавил в себе желание ударить этого невозможного человека. — Ещё чего. Нужен ты мне, что ли… Смешок и раздражающий родной голос: — Нужен. Чуя его ненавидел. Искренне, всем сердцем, которого (как он считает) нет. Дадзай всегда видел больше, чем стоило, рушил любые стены и маски, всячески издеваясь при этом. Чуя ненавидел, когда ему лезут в душу, а Дадзай слишком часто пытался это сделать. Как и пытался помочь тому, кого уже точно не спасти. Чую раздражает всё, что связанно с Дадзаем, начиная от начищеных до блеска обуви и заканчивая самим собой. Чуя не любил, когда кто-то нарушает его личное пространство с такой лёгкостью, не боясь последствий, а Дадзай уж слишком часто любил проделывать подобное. Пожалуй, можно смело сказать, что Чуя ненавидел всего Осаму Дадзая и тот с радостью это подтверждает… и лжёт самому себе. Осаму ненавидел Чую. Он ненавидел шум, а этот человек не мог вести себя тихо в его компании. Осаму ненавидел тех, кто прятался за масками, а Чуя вечно делает вид, что ему всё равно. Осаму ненавидел всё, что связанно с самим собой и нет никого, кто мог подобраться ближе, чем Чуя. Дадзай часто говорит, что он его ненавидит и сам же понимает, что солгал. Их дуэт невозможен, он не может существовать. Они слишком разные и в то же время слишком похожи, будто бы две половинки единого целого. Или же как шум и эхо; нечто неразделимое, которое и вместе, и раздельно существовать не может. И именно за это чувство, за тонкую грань между ними они друг друга так сильно ненавидят.       И вновь лгут самим себе. Верно, они друг друга ненавидят.       Но ведь не зря говорят: ненависть — обратная сторона любви? — Ты ошибаешься. — Чуя так и не смог взглянуть в глаза напротив, всячески избегая зрительного контакта. Он прав, прав, чертовски прав. И, как всегда, видит больше, чем ему необходимо. Ещё одна причины для ненависти, одна из тринадцати. — Тогда что ты здесь делаешь? И правда, что же Накахара здесь делает… Чуя не один раз спрашивал себя об этом, но никак не мог найти ответ. Только очередную ложь, от которой тошнит. Он ведь не виноват, этот идиот не смог рассчитать всё и в итоге сам за это поплатился; вполне заслуженное наказание. Но Чуя не может с этим согласиться. Нет. Нет-нет-нет. Это и правда его вина и стоит извиниться. Вот только как? Накахара не любил извиняться, банально не умел это делать. Да и примет ли _этот_ человек простые извинения, не высмеяв в очередной раз? Тихую комнату заполнил смех; улыбка медленно исчезла с чужих уст и Дадзай почти что обеспокоено посмотрел на Чую, всерьёз опасаясь за состояние напарника. — Я ведь… Я… — Чуя всё никак не мог сдержать смех, что буквально рвался наружу. Эта ситуация до одури неправильна, её не должно быть. Он не должен искать на такие вопросы, а Дадзай не должен пытаться помочь другим, забывая о себе. Всё неправильно и поэтому так невыносимо смешно. — Чуя… — О, нет, заткнись. Чуя резко вскакивает со своего места, не обращая внимания ни на головную боль, ни на обеспокоенный взгляд, что вновь проникает под кожу, заставляя раскрыть все карты, и от которого не сбежать, как бы ты не пытался. Проходит к двери и уже кладёт руку на дверную ручку… но замирает на половине пути. — Знаешь… — вновь начинает Чуя, переходя на шепот, но так и не взглянув на напарника, — ты разбросал все свои вещи по дому. Я не собираюсь собирать барахло, так что поскорее придумай способ, как прибрать свои вещи, а то я от них просто избавлюсь. Накахара выходит за дверь, закрывая её за собой, и наконец-то позволяет себе улыбнуться. Пускай ситуация всё ещё находится вне его контроля, а впереди лишь неизвестность, но на этот момент Чуя мог сказать: «Я совсем немного счастлив».       Ведь Дадзай всё поймёт без слов; на то и он столь дорогой ненавистный напарник.

* * *

Звонок в дверь отвлекает Чую от очередной книги и скучного фильма; дома было просто невыносимо и тот пытался хоть чем-то занять себя — пока не получалось. Нехотя поднимается с кресла и медленно идёт в сторону двери, на ходу достав нож; кого ещё может принести в столь поздний час сюда? Приоткрывает дверь до конца и усилием воли не роняет оружие, глядя на персону перед ним. Всё тот же потрёпанный вид, нахальная усмешка и лукавый и одновременно пустой взгляд. Он совсем не изменился и отчасти Чую это радовало. — Зачем припёрся? Я тебя не ждал. — Именно поэтому дверь была открыта? Накахара невольно закатывает глаза, но молчит. Банально нечего сказать, а Дадзай вновь прав, как и всегда. И снова лезет в душу, вызывая лишь злость и негодование; но в их дуэте невозможно иначе. Чуя отходит в сторону, пропуская «гостя» внутрь и наконец-то закрывает дверь. Тихий дом вновь наполняет привычным смехом и шумом, очередными ссорами из-за пустяков и грохотом. Ничего не обычного для них, лишь серая и столь (не)приятная рутина       Но без это они не смогут существовать. — Знаешь… Я тебя ненавижу. Едкий смех, очередная усмешка и тихое: — Я тебя тоже. И пускай через месяц Осаму Дадзай навсегда покинет ряды Портовой Мафии, сбежав, сейчас это не имело никакого значения.       Сейчас можно совсем ненадолго, всего на миг насладиться моментом.