... Да взойдет над нами новое Солнце!

      Утро это выдалось не по - декабрьски холодным. И если в Слободе это еще слабо ощущалось, то люди, жившие на её окраинах, могли оценить эту погоду во всей её красе. Тихо, почти бесшумно, ступал по припорошенной снегом земле юный князь Турчин. До мельниковой избы ещё достаточно далеко, и было бы куда проще ехать верхом на коне, а не идти пешком, но Никита Сергеевич отчего - то не спешил так делать. «Что же связывает проклятущего Алёшку Паниковского с ключом этим? И как он оказался у меня?» — думал княжонок по пути к Пахому, сжимая в руке ключ.       Своего детства Никита Сергеевич решительно не помнил. Кажется, матушка списывала это на то, что мальчик долгое время болел какой — то заморской болезнью, которую на Русь притащил один из послов. Много народу, по словам того же Пахома, померло в те два тяжёлых года. Среди погибших был и Сергей Борисович, отец Никиты, которого мальчик совсем не помнил. Но, потом, как говорят, мудрый царь Петр нашёл целитей да лекарей заморских, что спасли многих людей. «Очень мудрый, — презрительно фыркнул про себя Турчин, — Столько бед наворотил в те годы! Взять хотя бы пожар в доме Паниковских!».       В силу возраста, Турчин пожара этого не видел, но хорошо знал о нем по рассказам.Вся семья — совсем еще молодая княгиня, князь и их младший сын, Никиткин, кажется, ровесник, сгорели заживо. А вот маленького Алешку спасти успели. Ничего у мальчонки не осталось, кроме причудливого резного ключа, верхушка которого была украшена синим сапфиром. Благо, не бросили сиротку Паниковского, вырастила княгиня Голунова как своего родного сына. И тот со временем их отблагодарил: помог совсем ещё юному князю Голунову устроиться на службу при царском дворе, а когда не стало главы семейства, и на плечах княгини и 18 — летнего Витьки остались 10 — летний Митька да трехлетний Лёвушка, то и вовсе выделил им ярославскую вотчину, доставшуюся в наследство от батюшки.       Больше всего на свете Никита Сергеевич ненавидел осознание того, что ему что - то неизвестно. Таинственная личность князя Паниковского не давала юноше покоя, и отнюдь не потому, что Алексей Анатольевич был интересен ему, а из - за того, что чувствовал княженок что - то тёмное, грязное, липкое и мерзкое до дурноты в житие одного из лучших опричников времен правления сначала государя Петра, а после и царя Александра. Что - то такое, что не прощается.       Несмотря на взаимную неприязнь, Паниковским Никитка восхищался. Хотел бы он быть таким же, как старший мужчина: хладнокровным воином, готовым на все ради благополучия Руси и царя, быть человеком слова и чести. Прямым и жёстким человеком, которого боятся, но уважают. Но княжонок Турчин был по - иному воспитан, поэтому, к его огромному сожалению, всех этих вольностей позволить себе не мог. Не поймут его ни матушка, ни государь, ни опричники с боярами тогда. И наплевать бы на них, неплохой ведь он, Никита - то Сергеевич, даже хороший, в глубине души, но уж раз зарекомендовал себя гадюкой редкостной, то стоит и быть ею до конца. И пусть от самого себя тошно будет, и выть по ночам хочется, но так надо.       У избушки мельниковой было, на удивление, весьма оживлённо. Старик Пахом, по обычаю своему, пребывал в дурном настроении. Ругался сильно на Ангелинку, а та, не сдержав эмоций, рыдала, уткнувшись в плечо балбеса Владьки, одного из дворовых мальчишек князя Николаева. — Эка дура, — ворчал старый колдун, — Кромешнику своему помогать удумала. Любовь, видите ли, у неё. Чёрт шутить над тобою вздумал, а не любовь это! Ой, дурная девка, что же ты наделала? И себя в могилу раньше сроку загонишь, и меня туды за собой утянешь. — Да шо ты раскричался - то, дядька Пахом? — подал голос Владька. — Нет бы пожалеть дивчину, а ты... А шо до любви, так есть она у них. И взаимная, между прочим.Вижу я это... Ты, дядь Пахом, не серчай, но было мне видение... Он послал. — Ай, молчи, бесноватый, — Пахом махнул рукой, — Что с тобою говорить? Ты бы, братец, в церковь лучше сходил, и от Него избавился. Сейчас на таких как мы, ведающих, охота начнется. Поубивают нас да и дело с концом. Право слово, Владька, сходи в церковь, исповедуйся да покайся. И князь, глядишь, гнев на милость сменит. — Да князь сам тот еще колдуняка, — обиженно пролепетал парень, — Думаешь, просто так он по полям да по лесам разъезжает? Ан нет. Ворожит он, да еще как. И Алексашку обучает. Видал я давеча, как они петухов на заднем дворе разделывали на пару. А еще, чёрт старый, про Гельку, жену покойного боярина Изосимова, что - то говорит, мол, ведьма она да колдовка.        Никита Сергеевич рассмеялся. Удачно он, однако, к Пахому заехал. И оберег для себя заберет, и важное узнал об одном из опаснейших царских псов. К князю Николаеву юный кравчий никогда симпатии не испытывал, и что уж там, взаимно было то. Слишком уж не любил Максима Николаевича Турчин за прямолинейность его да нрав тяжелый, скользкий уж слишком, по мнению княженка, тот был. Николаев же юного Никиту Сергеевича за хитрость и лицемерность категорически не терпел. "— Помяните слово мое, — низким, хриплым голосом тихо говаривал князь Гецаеву и Паниковскому, — Змееныш нас всех здесь на плаху отправит, как пить дать". Те лишь плечами пожимали да хмыкали неоднозначно, мол, время рассудит. —Тю, слышите? — старик жестом руки заставил мальчишку замолчать. — Гость у меня нонче. Здрав будь, княже. Уж извиняй, что принимаю тебя сегодня вот так, Тимур Константинович, да токмо вот... — Брось, брось юлить, Пахом, — тёмные, практически чёрные княжеские очи внимательно изучали николаевского мальчишку, — И снова здесь таскаешься. Прочь домой, Владька, князь тебя потерял, да и Алексашка один там не справляется. Иди, иди, негоже тебе здесь слоняться.       Мальчишка нахмурился, недобро зыркнул на князя, но поспешил уйти. Князь же,выждав минуту, кивнул замешкавшейся Ангелинке. —Ступай в терем, девица, —мягко проговорил Гецаев, — Переговорить мне с твоим дедушкой с глазу на глаз надо. Ангелинка потупила взор, словно боясь поднять глаза на князя. Руки ее нервно задрожали. Она знала, что дедовы разговоры с Гецаевым редко предвещали что-то хорошее. Обычно после них в доме воцарялась тягостная тишина, а в воздухе висело напряжение. — Как прикажешь, князь, - прошептала она, чуть слышно. Девушка быстро скрылась в тени дверного проема, ведущего в ветхую избушку. Опричник проводил ее взглядом, после чего повернулся к массивным дубовым дверям, ведущим в жилище Пахома. В его глазах, обычно излучавших азарт сейчас плескалась усталость. Предстоящий разговор простым не будет. — Сегодня, после полудня,на площади казнить изменников будут, — проговорил Тимур Константинович, — Такова воля государя. Слушать он более никого не намерен. — Батюшки! — воскликнул старик. — Да как же оно так, князюшка? И царицу - матушку? — Этому шайтану лишь бы кровь лить, да душегубствовать понапрасному, — махнул рукой князь, — Никто вразумить его не может, даже брата собственного, Олежку, слушать отказывается. Тот, светла душенька, умолял его Надежду Эдуардовну пощадить, да только... Колдун призадумался. Жаль ему было вдовствующую царицу, да чем он подсобить сможет? — Что же, Тимур Константинович,— произнес Пахом, — с этим "шайтаном", как ты его называешь, может справиться лишь иной "шайтан". И я, кажется, знаю, кто это. — А, — князь устало кивнул. — Ты и здесь преуспел, старик. Но при всей моей нелюбви к Турчину, я тебе скажу, что мальчишка на Александра Олеговича влияния не имеет никакого; так, ручной шут, на пиру повеселить да донести на честных людей, вот и все его способности. Чуть что, первый же на плаху отправится. По спине Никиты Сергеевича пробежал неприятный холодок. Знал молодец, что царь его не ценит шибко, знал и прилагал все усилия, чтобы стать рабом его ближним. Ведал так же князь Турчин и о том, что опричники за спиной у него лишь насмехаются да презрительно смотрят ему в след. А были и те, кто про государя и кравчего слухи поганые распускали, мол, вместо бабы греет ночами холодными Никитка царское ложе. Всё это знал Никитка, но слова обидные, от Гецаева услышанные, пуще прежнего по душе изнеженной лезвием кинжала проехались. — У тебя есть другой выход, кроме как ждать, пока тебя отправят на виселицу? — в голосе Пахома было столько мрачной решимости, что князь, как и прежде, почувствовал угрозу, нависшую над его жизнью. — Есть. Но это потребует от тебя, как от колдуна, быть готовым к такому, чего ты, кажется, еще не видел. Ты понимаешь, что мое слово, как опричника, ничего не значит против воли царя, а твоя власть, как колдуна, имеет свои пределы. — Я готов, — ответил Пахом, вновь сжимая ключ в руке. — Потому как даже мне, колдуну, ясно, что если не остановить этого душегубца, то после нас не останется ничего. То бишь, вымрет вся наша Русь - матушка ворогам на радость. — Верно мыслишь, чёрт старый, — Гецаев верно усмехнулся, пристально глядя за спину колдуну. Тёмные, жгучие, практически чёрные очи князя неотрывно смотрели на княжонка, что прятался в лесной чаще. Никита Сергеевич побледнел. Несдобровать ему, коли чёртов кромешник раньше него в Слободу вернется, да расскажет псам государевым, что видел он царского кравчего, и тогда точно несдобровать. Медленно, словно во сне, развернул Турчин своего коня, и кинулся обратно, в Слободу. Чёрт с ним, с оберегом этим, своя жизнь дороже.

***

— Здравия тебе, царица - матушка, – лукаво улыбаясь, проговорил князь Николаев, входя в темницу. Тучная темноволосая женщина, облаченная в простые одежды, звонко, надрывно, рассмеялась. Смеялась так, как заливается в последний раз обреченный на гибель человек. Вот оно как бывает: ещё вчера ты царица Московская, а сегодня с изменниками в темнице холодной томишься. Горько сделалось Надежде Эдуардовне от осознания, что жизнь её заканчивается. — Здравия тебе, Максим Николаевич, — наконец выговорила она, вытирая смехом навернувшиеся слезы. —Пришёл попрощаться, аль полюбоваться? Иль царь сменил гнев на милость и помиловать меня решил? — Милость? — Князь присел на краешек гнилой табуретки, стоявшей у самой решётки. Лицо его, обычно непроницаемое, выдавало странную усталость. — Нет, Надежда Эдуардовна. Милости не будет. Я пришел к тебе для того, чтобы спасти тебя, матушка. Тебя да кравчего бывшего, Дениску Высоцкого, решили мы спасти, пусть и поплатимся за это головой, ежели донесут государю. Царица-узница насторожилась. Она приподнялась с соломы, всматриваясь в знакомые черты. Николаев не лгал — в этом она была уверена. Лгать ему не было нужды. В его глазах читалась не насмешка, а тяжесть, сравнимая с её собственной. В углу послышался шорох. "Небось, снова крысы,пропитание аль кров ищут, – подумалось бывшей государыне, – И я, подобно им, за надежду на спасение, хоть и невеликую, цепляюсь. Возможно ль оно? Господу Богу это лишь ведомо...". — Спасти? — она снова засмеялась, и смех этот звучал горше прежнего. — Тебе, князь, по земле ходить надоело? Сам на плаху попасть возжелал? Самозванец этот тот час же вас погубит. – О нас не печалься, матушка, – отвечал опричник царице, протягивая небольшой сверток, – Облачись в дорожные одежды. Не серчай, царица, не парча с жемчугами да мехами соболинными, но и негоже царской пленнице в них расхаживать. Оставлю тебя, надобно мне отлучиться, но и истосковаться не успеешь, как я вернусь. Покинув сырую обитель царицы, направился князь вдоль темницы. Многие здесь сгинули в страшных пытках, проводимых боярином Сафроновым, много еще погибнет. "Один душегуб начал кровью Русь омывать, другой ему вторит, – мрачные мысли были в голове Николаева, – Доколе люд честной страдать должон, да в проклятьях заходиться? Ежели испытание то Господне, то пощади нас , Всевышний, избави от мук, супостатом диавольским творимых". В конце длинного темного коридора князя уже поджидали. Князь Голунов держал под руки старика со старухой, жить которым оставалось всего ничего. Облачены они были в тюремные серые одеяния. Рядом с ними, держа в руках два круглых пузырька с мутной жидкостью, суетился Митька, дворовой мальчишка Гецаева, что слыл умным малым, да на язык уж больно острым.Князь Паниковский, прислонившись спиной к сырой стене темницы, следил, чтоб никто из верных государю слуг не обнаружил их. – Не гоже тебе, цесаревич, против брата своего идти, – обращался он к Олегу Олеговичу, наблюдающим за происходящим, – Аль на плаху с нами возжелал? – Плахой меня стращать вздумал? – в голосе цесаревича слышалось негодование, – Коль я здесь, значимо, ничто вам не грозит. Знай своё дело, Митька, нельзя зелье долго держать, Ангелина Юрьевна, чай, об этом говаривала. – Спаси нас, Боже, рабов твоих недостойных, – прошептал юнец, поднося один из флакончиков к губам старухи. В страшной агонии забилась та, змеей из рук Голунова на пол выскользнув. Если б не тряпица, которой Митька рот ей вовремя заткнул, крики ее снаружи бы слышны были. Лик её, как и тело, форму менял, волос почернел да длиннее стал. Мгновение – и уже не немощная старуха на полу холодной тюрьмы лежала, а опальная вдовствующая царица. – Не соврала, ведьма старая, – ухмыльнулся Паниковский, – Зелье и взаправду обротное. Ну – ка, Митька, подсоби - ка мне со стариком, – приказал князь, перехватывая пленника из рук Голунова. Князь Николаев, схватив её за руку, и не дав слова вымолвить, повел "царицу" в темницу, где томилась Надежда Эдуардовна. Открыв дверь, шагнул он вместе с гостьей своей к пленнице. – Вот, матушка, – проговорил Максим Николаевич, – План наш каков. Зелье оборотное. Старухе этой все равно не жить, сама пожелала, чтоб страданья её окончились. Выходи наружу, царица, закончились твои муки. Медленно будто во сне, покинула женщина темницу. Оглянулась в последний раз на ту, что умрёт вместо неё, и горечь, смешанную с благодарностью, испытала к ней. "Да будет легким твой путь в Царствии Небесном.",- подумала она. – Идём, матушка, повозка ждёт, – ласковым, словно что убаюкивающий тоном проговорил князь Николаев, ведя государыню к выходу из темницы. Свобода. Жизнь. Она будет жить.