Во сне и наяву

Эти проклятые вуали казались такими тонкими, словно крылья бабочки. Бабочки, которая билась в последней агонии. Бабочки, которая сама летела к пламени. И ему до зубовного скрежета, до боли в конечностях, почти до удушья захотелось спасти сумасшедшую. Это же он превратил её в глупую бабочку, которая теперь, сбросив первую вуаль, губила себя и его. Губила их. Он больше ни о чём не думал. Он не хотел больше ждать. Вскочив с резного кресла, Владимир Корф на глазах у крепостных музыкантов и обомлевшего гостя скинул с себя чёрный сюртук и, схватив извивающуюся танцовщицу, набросил его на неё. Бабочка была спрятана в кокон. Только голубые глаза обжигали растерянностью и отчаянием. — Подите прочь! — глухо приказал Корф музыкантам. И они поспешно повиновались. Не выпуская из рук поспешно закутанную в сюртук Анну, Корф на мгновение оглянулся на ошеломлённого гостя. — Сергей Степанович! Простите меня за этот спектакль. И вновь взглянув на дрожавшую в его руках жертву, он с горькой усмешкой добавил: — Я себя никогда не прощу. Так, наверное, ухмылялись приговорённые к повешению преступники. Будучи директором императорских театров, князь Оболенский привык к зрелищам. Но теперь, едва придя в себя от увиденного, он с укором покачал головой. После Корф всё объяснит. Он обязан объяснить! Но позже. А пока пусть разбирается с этой бедной девушкой, воспитанной дворянкой и отчего-то причисленной к крепостным. — Я, пожалуй, пойду, Владимир Иванович! — решительно заявил он, поднявшись. — Не провожайте. Вам есть перед кем каяться. И он был прав.  — Прости меня, — прошептал Корф, сжимая Анну в своих объятиях и боясь отпустить. — Прости, если сможешь. Но она молчала. Только отчаяние в голубых глазах сменилось гневом. — Я Вас ненавижу! — сорвалось с её уст и устремилось в него. Голос, который раньше с вдохновением наполнял гостиную романсами о любви. Голос, который он, ещё будучи мальчишкой, слушал, тайком спрятавшись за дверью. Этот самый голос теперь хлестал презрением сильнее кнута. — Я никогда Вас не прощу, хозяин! Хозяин! Хозяин! Хозяин… Эхом проклятое слово разнеслось по дому. Оно впивалось в кожу и жалило сильнее гадюки. Оно заставляло рвать на себе волосы и закричать в ответ: — Нет! Яркая вспышка света ослепила Корфа. Он зажмурился и вновь открыл глаза. Ни Анны, ни дьявольских вуалей, ни гостиной. Только книжные шкафы и огромные часы на стене. Только чернильница и бумаги на столе. Да он в библиотеке! В своём кресле. Не было ошеломлённого Оболенского, гадкого зрелища, отчаяния в голубых глазах. Всё это ушло вместе с кошмарным сном. Вот что значит мучиться от бессонницы, гнать от себя образ белокурой ведьмы или ангела, а потом, изучая отцовские бумаги и расходную книгу, неожиданно уснуть. Дверь со скрипом отворилась. Шелест платья был едва уловимым, но Корф всегда безошибочно его узнавал. Он устало потёр ладонью глаза и взглянул на остановившуюся у порога Анну. — Ты… — выдохнул Корф. — А Вы ждали исправника? — язвительно поинтересовалась она, наполняя комнату тонким ароматом французских духов. — Когда собираетесь арестовать меня за убийство Вашего отца? Теперь или после представления? Вам же не терпится увидеть моё унижение! Корф поднялся и медленно приблизился к Анне. — Я не хочу Вас унижать, — мягко возразил он, заглянув в её голубые глаза. Так некстати вспомнилось, как отчаяние и гнев сверкали в них в его недавнем кошмаре. — Это правда, Анна. — Правда? — усмехнувшись, она наигранно пожала плечами. — Какая правда? Единственная, которую я знаю, заключается в том, что Вы жестокий и бессердечный человек, для которого дружба — пустое слово и уважение к памяти отца ничего не значит. Он заметил, как уже знакомый гнев блеснул в её взоре. Блеснул и погас, словно искра, словно одна из тех падающих звёзд, которые они, будучи детьми, так желали увидеть на августовском ночном небе. — Нет, — решительно заявил Корф. — Ошибаетесь, Анна. Прежде мне хотелось развеять обман, в котором Вы жили все эти годы. — Прежде? — с вызовом повторила она, не отводя взгляда. — Неужели больше не мечтаете полюбоваться вытянутыми лицами Ваших знакомых, когда они узнают, что я всего лишь крепостная? Коснувшись пальцем выбившегося из причёски локона, Анна сделала вид, что задумалась, а Корф ощутил, как внутри стремительно нарастало раздражение. Отец был прав, готовя её в театр. Только талантливая актриса способна так быстро вывести из себя даже святого! — После этого Вы наконец-то успокоитесь, Владимир Иванович? После того, как все узнают, что я обычная крепостная? После того, как посмотрят на меня Вашими глазами? Она усмехнулась. Она готова была смеяться над ним! А ему так хотелось повторить только один эпизод из своего сна. Тот, где он с силой сжимает в объятиях эту невыносимую женщину, без которой жизнь была бы такой простой и спокойной, но… Пустой. Глядя в глаза, преследовавшие его даже во снах, Владимир теперь отчётливо понял то, что прежде не желал понимать. В Петербурге, на Кавказе, в Индии — везде, где бы ни доводилось побывать, образ Анны неотступно сопровождал его. О ней не получалось забыть! И даже семь вуалей оголили бы правду, но не освободили его. Они сделали бы его заложником, приговорённым преступником. Тётка, помнится, говорила, что сны порой бывают предупреждением. Наверное, ему приснился именно такой. — Ты ведь не хуже меня знаешь, — пробормотал Владимир, поспешно отвернувшись от Анны. — Мишель не простит ложь. Ваши чувства всё равно обречены. — А Вы у нас пророк? — с гневом воскликнула Анна. — Вам дано знать, что ожидает нас с Михаилом? — Любить тебя — это мука, — глухо ответил Корф, не оборачиваясь. — Откуда Вам об этом известно! Вам, человеку, который ничего не знает о любви! Её голос звучал совсем близко. Она стояла за его спиной. — Потому я люблю тебя! И не дав им обоим опомниться, Владимир резко обернулся. Как во сне, он схватил изумлённую Анну и с силой сжал в своих объятиях. — Люблю тебя, глупую, сумасшедшую! — твердил он, прижимая её к себе и лихорадочно осыпая поцелуями. — Люблю тебя, как никто и никогда любить не будет! Слышишь? Плевать на всё! Ты не будешь танцевать. Ты будешь со мной. Будешь моей. Я всё сделаю, только бы ты простила меня. Только бы ты была рядом. Я стану любить за двоих. Я сделаю тебя баронессой. Я… — Вы с ума сошли! — прошептала Анна, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Да, — тихо согласился он, прервав поцелуи, но не выпуская её из своих рук. — Но я люблю Вас. И это правда. Не веря своим глазам, Анна смотрела, как гордый и жёсткий Владимир Корф опускается перед ней на колени. — Прости меня, — с непривычной робостью попросил он. — И будь моей женой. Я сделаю всё, чтобы ты полюбила меня. И однажды это случится. Я знаю, Аня. Они оба не заметили, как от раскрытой двери, пошатываясь, отошёл ошеломлённый услышанным Михаил Репнин. Они тогда ещё не знали, что, став невольным свидетелем этого разговора, он сгоряча бросится потом в драку с цыганом и, получив рану от ножа, окажется в заботливых руках черноокой красавицы Рады, девицы из поселившегося неподалеку табора. Влюбившись, она пожелает исцелить князя от душевной муки. Но не ей и не бывшей крепостной актрисе Анне Платоновой, ставшей после баронессой Корф, довелось стать возлюбленной Михаила. Если браки, и правда, заключаются на небесах, то задолго до невиданного зрелища в библиотеке Корфов Высшие Силы устроили ему встречу с настоящей избранницей. Елизаветой Долгорукой. Бывшей невестой Владимира и будущей княгиней Репниной. Венчание Лизы и Михаила состоялось через год после того, как свет облетела скандальная новость о женитьбе барона Корфа на его крепостной. Тогда сама жизнь ещё раз убедила всех, что предсказать её невозможно, что она была и есть чудом, посланным свыше для удивления.