Прощание

Глаза Аркадия огромные и чистые, будто озера, и стоит в них невысказанный упрек. Базаров усмехается про себя. Мальчишка никогда ничего не высказывает, и это к лучшему, наверное. Не смог бы Евгений выслушать сказанные дрожащим голосом признания. Не выдержало бы железное самообладание против этого щенка, сделал бы Базаров два порывистых шага, сжал бы тонкие плечи до хруста, припал бы к мягким губам. Но вместо этого стоит, собирает вещи, кидает рубахи словно со злостью, почти равнодушен, почти холоден. И Аркадий не поймет, что железная броня дала трещину. Аркадий, кажется, смог с собою совладать — вон, как мокрый кутенок обижен, захлопывает крышку чемодана и смотрит, черт подери, смотрит так с такой болью, что тянет у Базарова где-то внутри. Тоненькие пальчики мальчишки ложатся на замок, он с трудом пытается поднять слишком тяжелый для него саквояж, но Евгений, едва ли отдавая себе отчет, с грохотом опускает ногу на крышку. «Не пущу, не пущу, не пущу…» — пульсирует у него в голове громко, оглушающе, и только потом понимает Базаров, как глупо выглядит. Как-то спросил Аркадий, не все ли равно, что о тебе думают? И отшутился тогда Евгений, глупость сказал заради чего-то, а ведь мальчишка искренен был с ним. Он вообще был искренним, чистым. Кристальным, будто вода родниковая, такой губами коснешься после тяжкого дня, и сил втрое прибавится. Аркадий смотрит снизу, глаза изумленные, недоумевающие. И щеки Базарова точно впервые едва заметным румянцем заливаются. И взгляды сталкиваются. Без предупреждения. Сталь на сталь. И дыхание сбивается. Не вдохнуть. Сильными пальцами — пуговицу, другую. Молчит, трет виски устало, будто мигрень невыносимая разыгралась, так шумит в голове, что мыслей своих не слышно. Говорят о чем-то, о неважном, о глупом, пока выходят на порог дома, где ветер прохладен и мягок. Хорошо, спокойно. Не сорваться бы, — с мукой думает Евгений, и идет к повозке ровно, потому что надо так, так принято, так правильно. Так он не сломает жизнь щенку.  — Евгений! — в голосе Аркадия отчаяние и надрыв. Он быстро и легко, по-мальчишески порывисто пересекает пространство между ними, ищет чего-то взглядом в лице Базарова. — Ты навсегда прощаешься со мной, Евгений! Неужели у тебя нет других слов для меня? — с тоской спрашивает он, и у Базарова что-то рвется в груди. И смотрит он долго, смотрит прямо, но не под силу ему стоять под этим искренним мальчишечьим взглядом. Он все же старается уйти от глаз Аркадия, молча берет чемоданы, но на один из них с треском опускается нога. На лице мальчишки — твердость. Впервые, наверное, не мягкий, не податливый. Не мальчик, но муж, — невесело усмехается Базаров и садится на чемодан.  — Есть, Аркадий, — говорит с трудом, потому что горло давит, не вздохнуть. — Только я тебе их не скажу. Произносит что-то, и горчат слова на языке, и Базаров думает, как бы мог сказать он то, что думает. Как бы было легко на душе и спокойно. Знает, чего хочет, но не до́лжно это, когда взгляд серых глаз так отчаян и туманен. Они идут к повозке вместе, и, даже не оборачиваясь, знает Базаров, что мальчишка спотыкается, тащит его саквояж, что слишком тяжел для него. Какая ирония, думает насмешливо, но насмешка ласковая. Тяжело для Аркадия это все, не для него такая жизнь. Пусть его. Женится на своей Кате, да будет счастлив. От повозки пахнет яблоками и сеном. Молча Базаров забирает из тонких рук свой чемодан без малейшего усилия, пальто, и задерживает свои жёсткие длинные пальцы в следах от химических реактивов на белой ладони чуть доле приличного. Пора. Они смотрят друг на друга, ни слова не говоря, и ухмылка на губах Базарова горька, как полынь. Будто бы в раздумье опускает глаза Евгений, лишь бы не видеть этого взгляда, отчаянного, надрывного, но ведь чувствуется оно, чувствуется кожей, жар да боль под кожей разливаются. И не выдерживает Базаров, будто бы рухнуло все внутри, сломалось что-то. Он бросается к мальчишке, а тот будто того и ждал — вцепился хрупкими пальцами так, что больно, словно не отпустит никогда, и что-то горячее капает на рубаху Евгения. Сердце стучит быстро, отрывисто, и руки Базарова властно, твердо держат тонкий стан Аркадия, обнимает жарко, не по-дружески вовсе, и губы мягкие мальчика по виску проходятся, а щека мокрая и горячая, что солнцем нагретая. Говорят что-то, но не в словах дело, оба знают. Знают, что навсегда прощаются, знают, чего оба хотят, вот только неправильно это. Потому что любовь чувство напускное, не пристало для нигилистов чувства иметь, тем более, в слова облекать. Не для них это. Телега грохочет колесами по ухабистой дороге, и Базаров не смотрит и не оборачивается, потому что знает, что Аркадий стоит и провожает глазами его, и взгляд его застилают слезы. Небо было голубым и чистым. Ни облачка.