Победителей не судят

      Только не смотреть ему в глаза. Кроме заледеневшего за много лет презрения и ненависти в них все равно ничего не увидишь. Мой бой проигран, а этот синий взгляд всё равно означает лишь смерть, так стоит ли бросать ей вызов…       Только не смотреть ему в глаза. Пусть он сейчас и сложил оружие, пусть и жмется к стене, не вепрь — перепуганный воробей, но один только взгляд — и твоя, Рокэ, броня, летит к кошкам, к закатным тварям. Мальчишка проиграл Талигу, а ты — ему.       То ли так распорядились высшие силы, то ли коварный случай, то ли пришло наконец возмездие, но Фердинанд благополучно пережил остаток отпущенного Олларам Круга и перешел в новый, вернув себе трон. Печальный опыт заключения в Багерлее и причины оного сделали ранее безвольного и бесполезного короля совершенно другим человеком и правителем.       Альдо Ракан правил и радовался недолго. Когда служащая Талигу, а не Талигойе армия во главе с Савиньяками и фок Варзов осадила Олларию, господин в белых штанах начал стремительно терять и без того малочисленных союзников; одними из первых среди «предателей» оказались Придд и Эпинэ. И только Ричард, Ричард Окделл до конца оставался со своим сюзереном, для него словно не существовала иного выбора.       Вернуть город и восстановить старый порядок удалось без кровопролития. Знамена горе-узурпатора легли к ногам победителей, а вся вина за совершенные преступления и причиненный вред легла исключительно на самозванца-Ракана. И только Ричард Окделл добровольно решил разделить его вину и его судьбу, словно для него и не существовало иного выбора.       Ричард Окделл уже который месяц сидит в Багерлее. Одиночная камера, единственное окошко высоко под потолком и с грубой железной решеткой на нём, такое же окошко в двери, только в коридоре все равно темно, хоть глаз выколи. Минимум контакта с внешним миром. Впрочем, кормят прилично, три раза в день, и не пытают. Можно жить. Можно выживать. Можно пребывать в неведении, поначалу пугающем, а ныне таком обыденном и даже приятном. В Олларии весна, в Олларии цветет сирень, а Ричард об этом не знает. Ричард не знает, что Альдо казнили еще зимой. Ричард не знает, почему и благодаря чему (или кому) он до сих пор жив. И лучше ему не знать.       Рокэ Алва сейчас стоит за дверью этой камеры. Стоит и смотрит в маленькое зарешеченное окошко в двери, стоит и не решается войти. Не решается войти сейчас, так и не решился войти вчера, как и позавчера, как и много месяцев до этого. И лучше ему вообще не входить.       Но больше тянуть нельзя. Ричард Окделл должен был умереть, и еще давно. Но Рокэ Алва раз за разом всеми правдами и неправдами выторговывал ему лишний месяц, неделю, день жизни. По городу уже давно пошли слухи самого неприличного содержания. Сделал мальчишку своим любовником, а может и не любит его даже, а пытает, мстит за все обиды и предательства. Рокэ Алва готов был бы пойти и на это, на все что угодно, лишь бы мальчишка был жив. Но король, народ, долг требовали казни. А любовь молила об обратном. И, увы, это была не та история, где любовь должна побеждать.        Рокэ не смог бы сам занести меч, не смог бы нажать на курок, не смог бы смотреть, как это сделает кто-то другой. Так пускай Ричард Окделл умрет от твоих, Рокэ Алва, рук и в твоих руках. Потому и стоишь ты сейчас, Рокэ Алва, у двери одиночной камеры, пристально вглядываясь через маленькое окошко в темноту, так и не решаясь войти. Сжимая холодными пальцами флакон с ядом — быстрой и безболезненной смертью.       Содержимого флакона, к слову, должно хватить на двоих.       Поворот ключа в замке, скрип дверных петель. — Эр Рокэ!       От темноты, одиночества и безделья немудрено и свихнуться. Мальчишка хотя бы узнает людей и помнит имена. Тем лучше — яд, приготовленный для него, станет расплатой за неудавшуюся попытку отравления. За которую Рокэ давно простил его. Сразу же простил, взглянув в те серые глаза и проиграв свой первый бой. — Эр Рокэ!       Серые глаза, сияющие радостью, наивной, чистой, неподдельной. Неужели он забыл, что вы на разных сторонах в этой давно проигранной им войне? Наверняка. Неужели он забыл, что перед ним враг? Может быть. Неужели он и в самом деле рад тебе, Рокэ Алва? Пусть это будет так.       Слова излишни, объятия, любые прикосновение — неуместны. На столе — кувшин с вином и бокал. Один, но так даже лучше. Красивее. Честнее.       Не пытаясь таиться налить в бокал вина, в него — яд, он совсем незаметен, не меняет ни запаха, ни вкуса. Пальцы изрядно дрожат, когда Рокэ Алва протягивает Ричарду бокал. В серых глазах мелькнуло удивление, мелькнуло и тут же исчезло — чего удивляться, для Рокэ вино заменило бы и воздух, не только слова. Ричард Окделл выпивает ровно половину, а радости и огня в глазах нет и в помине. Неужели он все понял? Пусть будет так.       Рокэ перехватывает бокал и, не выпуская из своей руки руки Ричарда, допивает вино. Вот теперь можно и смотреть в глаза.       В серых — застыли непрошеные слезы, в синих, наверное, тоже. Холодные хрупкие пальцы цепляются за запястья, потом за плечи, за одежду, ноги не держат, твои — тоже.       Победителей не судят, Рокэ Алва, но вы оба проиграли. Мальчишка — Талигу, а ты — ему.