Гаснуть

— Знаешь, — хрипло бормочет он низким голосом, опустошив стакан, — это всё временное: принцессы, прыжки по магическим измерениям, приключения. Просто период. Детская глупость, подростковые заморочки, что останутся позади, не найдя прежнего отклика тут. Он прижимает широкую ладонь к груди, но она катится вниз под грузом свинцовых мыслей. — Забудется, всё забудется, — тонет внутри стакан. Видеть его таким до того невыносимо, что хочется поджать губы, но Гекапу хмурится, щурится, скрещивает на груди руки, а затем подпирает щёку, тяжело вздохнув, и кладёт раскалённую ладонь на его плечо. В её глазах мечется что-то неоднозначное, но она слишком умело гасит эту назойливую искру. — Что бы там ни было, ножницы у тебя, — стелется по губам горячий шёпот, пока в глазах стынет последнее тепло, — а это значит, что пространство тоже твоё. Фраза обрывается, и в воздухе повисает жуткая недосказанность, но Гекапу не позволяет себе договорить, считая это слишком глупым, низким и человечным для себя, совсем не похожей на человека. Человек — вот он здесь, сидит напротив и отравляет жизни направо и налево: себе да ей. Гекапу смотрит на него протяжно и пристально, словно пытаясь выискать на дне его карих глаз забродившее за те шестнадцать лет отчаяние, которое превратилось в опыт, но видит только потерянность и тоску. Марко — мужчина в теле ребёнка, но сейчас перед ней ребёнок в теле мужчины, который запутался в себе. На языке томительно горчит. Думать, что это из-за выпитого, гораздо проще, чем смириться с мыслью, что именно так и ощущается настоящее разочарование. — Тебя нелегко забыть, — тихо усмехается и запивает сказанное, чтобы не пришлось продолжать; Гекапу ждёт, что он скажет: «Тебя тоже». Но не получает ответа. Марко говорит, что с каждым разом ему становится всё сложней и сложней уйти. Это либо означает, что однажды он останется навсегда, либо что не вернётся. Надеяться на лучшее Гекапу не привыкла, поэтому гасит надежду сразу и ударяет его по затылку на прощание, как в последний раз. Ей хочется оставить ему на память частичку себя, от потери которой не будет холодно до сковывающей дрожи. Но самое коварное в том, что Марко украл её внутренний огонь, когда погасил пламя, что витало над её головой. Тогда Гекапу посчитала его Прометеем. Ей было тепло от осознания, что там, далеко на Земле, часть её в надёжных руках. Будто свеча, не гаснущая во тьме, она облизывала его руки ласковым теплом. А затем на неё опрокинули ушат ледяной воды. Гекапу ненавидит прощания не потому, что они могут больше не увидеться. Гекапу ненавидит прощания, потому что знает: это не в последний раз. Их рандеву крутится на повторе, как пластинка, которую давно пора сменить, но Марко заносит руку и мягко просит, опрокидывая стакан: — Ещё раз? И всё в ней снова вскипает и загорается под обжигающим теплом взгляда, рук и содержимого стакана, когда они пьют на брудершафт. Гекапу снова и снова топчет пламя ногой, но искры разлетаются в стороны, стоит пересечься взглядами и примкнуть ими как можно ближе, сгорая дотла. Гекапу горит и не может выгореть, и от этого в ней с новой силой вспыхивает раздражение и злость. Больше всего она ненавидит бессилие. И поэтому они пьют: до обжигающего тепла, на брудершафт, всегда на брудершафт, потому что после этого можно прижаться ближе и целоваться до умопомрачения, не думая о плохом. Оставлять ожоги на коже, согреваться изнутри и сгорать снаружи. Пространство зловеще трещит под натиском ножниц, но всё забывается. Да, всё забывается. Ты был чертовски прав, Марко, когда всё забыл. Гекапу выжигает себя хлёстким ударом ладони. И Марко, к их общему счастью или сожалению, вспоминает о ней снова.