асфиксия

У Никиты руки дрожат и глаза мутные, дымной поволокой затянуты. Он все еще смотрит, так вражески дико, будто прыгнет сейчас и разорвет со злости на куски мелкие и не будет кому уже возвращаться домой. С победой или нет, Костя не знает. Думать об этом в этот момент не хочется. И ему бы присмотреться, заглянуть в чужие глаза повнимательнее, увидеть себя через несколько дней — изнеможённого и уставшего, но до этого еще далеко, да и незачем лезть не в свое дело, не в свою душу, только чтобы покопаться и бросить. Косте плевать. Они не были никогда друзьями, виделись, кажется, только однажды, так зачем пытаться? Вряд ли Никита вышел на улицу, ушел от своей команды, от остальных людей, которым он дорог, чтобы терпеть чужую компанию в лице своего все еще соперника. И вроде даже как-то неловко мешать рефлексировать человеку, видеть его слабость, непредназначенную для него и других. Костя вздрагивает от холода, даже несмотря на то, что сейчас находится в теплой стране на берегу океана, где только бы отдыхать, а не работать — тратить нервы и силы на кого-то почти незнакомого. Даже сейчас, с сидящим напротив Алексеевым, который вроде как должен быть внутри Алтис Арены, смотреть чужие выступления и ждать результатов полуфинала, Костя чувствует непонятную тяжесть и беспокойство. И даже не ясно из-за чего именно. Ведь номер представителя Беларуси был хорош, ему даже понравилось, но увы вышло совсем наоборот. Уничтожит ли паника его самообладание? Удастся ли как-то удержать в руках уверенность в себе и не оплошать. Не дрогнуть и не упасть. — Почему ты здесь? Голос Алексеева тихий, будто тот даже не обращается к кому-то определенному. Будто задает вопрос сам себе, складывает по частям то, что оставил на сцене сегодня. Его хрупкий и романтический образ идет трещинами, осыпается пеплом и словно сейчас развеется над Атлантикой. А Костя вряд ли успеет его собрать. Стадион шумит и горит огнями. Алексеев все еще молчит, будто чего-то ждет. Никто точно не знает, чего именно, но это происходит сейчас с ним. С ними. Темные омуты, почти черные во мраке ночи, а тишина их (не) диалога давит и жжется под кожей. Костя ведет плечами, сбрасывая призрачную пелену собственной неловкости и фокусируется на чужом лице. Алексеев смотрит. И не то чтобы это его беспокоило. Они взрослые люди на масштабном шоу, там где нет места личным обидам или простой неприязни. Ты должен улыбаться, должен быть приветливым. Должен просто быть. Никому не интересно настоящая ли это душа. — Кос... — Мэловин, — острое раздражение лезет вверх по горлу. — Можешь так меня называть. Тот фыркает еле слышно, грохот музыки словно до них не доходит. Мыльный пузырь непонятной атмосферы. Глупый и детский интерес. Словно это все не на самом деле. — Да, как скажешь, — Алексеев гортанно смеется, задыхается, и снова заливается смехом. — Мэлоувин. Это бесит как-то больше, чем фамильярность и пренебрежение. Неправильное произнесение с неприкрытой издевкой его имени. Алексееву просто смешно. Он наверняка считает Костю глупым мальчишкой. Ребенком. Тем, который знает меньше, чем нужно, но строит из себя того, кем не является. Все они так думают. Обнажать свою душу перед кем-то не тем — глупо. Костя смотрит и фыркает горько, даже как-то рвано, больше не от обиды, а от душащего влажного воздуха португальской столицы. В ночной тьме красные крыши отливают алым. Может ему просто кажется. От света софитов долго рябит в глазах. На этом углу только свет Луны и низкие облака. — Ты собираешься возвращаться? — интересуется Костя. На него все еще смотрят так, будто впервые. Случайные знакомые незнакомцы. Ему хочется выпить. — Тебя будут искать, Алексеев. — О, зови меня Никита. Тот улыбается своей обескураживающей улыбкой во все свои белоснежные зубы. Костя едва не шутит и не спрашивает номер стоматолога, но вовремя себя одергивает. Это глупо, выставит только в плохом свете. Лишь поддержит громкие заявления о нем, как о неотесанном новичке. Мальчишка с манией величия. В голове шумит, как будто после выпитого алкоголя. Он не моргает уже около минуты, глаза слезятся, может выпасть линза. Растирает ладонями предплечья от холода, обещает себе не один бокал шампанского после возвращения обратно внутрь. Но все еще здесь. На улице рядом с соперником. — Почему ты ушел? — Почему ты пошел за мной? — отвечает ему вопросом Алексеев. Снизу вверх смотрит, все еще не поднимаясь на ноги. Даже так Костя чувствует исходящее от него напряжение. Парень делает шаг назад, ближе к стене, опоре, ведет пальцами по шершавой поверхности, еле царапая подушечки пальцев. Ему не холодно совсем. Это просто реакция организма на что-то. Может на страх или предвкушение? Он не знает и даже не хочет об этом думать. Прислоняется спиной к стене, запрокидывает голову вверх, к низким облакам над головой и поодиноким, пробивающихся сквозь них, звёздам. — Мне интересно, зачем ты ушел? — А разве есть разница? Особенно для тебя, — Алексеев отводит взгляд, что-то ищет на ночном небе. Где-то взлетел самолет. — Ты о себе позаботиться не можешь. Замерз ведь, как петь потом собираешься? Если мы встретимся в финале, то... — Когда. — Что? — Когда мы встретимся в финале, — отрезает Костя, следит краем глаза, как медленно поднимается Алексеев с насиженного места. Так смотрят на маленькое дитя родители, когда те несут несусветную чушь. Не отрицают, мягко отвечают на вопросы, не задевая и не обижая. На него сейчас так смотрят. И он ненавидит это чувство. Оно зудит, покрывая сыпью каждый участок кожи. Костя чешет запястье совсем непроизвольно, сжимает зубы до боли в челюсти. Фантомное и мимолетное чувство спокойствия исчезает так же внезапно, как и появилось. Просто хочется уйти. — Тебе сколько лет то? — смеется Алексеев, сует руки в карманы куртки. — Ведешь себя как ребенок. Иди внутрь. — Все что я хотел увидеть — уже посмотрел. Костя понимает, что только что выпалил только после раздавшегося мягкого смешка. Боже, он определенно не это имел в виду. Никто даже бы не воспринял его слова таким образом. Почему парень напротив продолжает насмехаться? Со стороны стадиона доносится женский голос. Интересно, сколько они уже здесь сидят? Артем явно обыскался его, впрочем, Алексеева тоже наверняка ищут. На нем все еще сценический костюм, и вспоминаются комментарии его команды насчет того, настоящие ли в спине артиста были розы. Но спросить напрямую странно. Костя итак оставил достаточно поводов считать себя странным, но это отнюдь никого не волнует, как и его самого. Но раз уж пошло такое, он всегда был человеком прямолинейным. —Эти розы настоящие? — Ты о чем? — не понимает сначала тот, но потом опять улыбается. Костю это начинает снова раздражать. Натянутые улыбки, неловкие фразы. — А, нет, конечно, — приспускает кожаную куртку и подходит ближе. Поворачивается спиной, не чувствуя никакого смущения. — Они искусственные. Поворачивается обратно, натягивает куртку и продолжает усмехаться. — А та в руке? — Эта? — он вытаскивает розу из внутреннего кармана кожанки и подносит ближе к лицу. — Настоящая, но стебель не тот. Не спрашивай. Сам толком не понимаю. Держи. Он не хотел ничего такого. Просто подмечает то, что Алексеев всего лишь немного выше его подбородка, а глаза в такой близи затягивают. Черные. Абсолютно и беспросветно. Костя отталкивается от стены, делает шаг навстречу и понимает — еще один шаг и все слухи о нем станут правдой. Алексеев его раздражает своей напускной улыбкой и скрытой силой. Хрупкостью, которая трещит по швам в минуты бессилия и гнева. Нежеланием принять помощи от того, кто сам не понимая почему, решил эту самую помощь оказать. Никита Алексеев обхватывает его холодную ладонь своими теплыми и вкладывает цветок на коротком, почти по самый бутон обрезанном, стебле и едва не шепчет, осипшим, наверное, от холода, голосом: — Сувенир. Надеюсь получить что-то из твоего выступления. — Могу разве что обгоревшую ступеньку отдать, —выпаливает Костя сжимая чужие пальцы в ответ. Ничего перед глазами, только тьма ночной улицы, может он и вовсе потерял координацию. Почему-то дышать трудно слишком, он вспоминает наставления Артема насчет подобных приходов — дышит медленно, вдыхая через нос, ищет ориентиры, что-то, за что можно зацепиться. Просто волнение, такое бывает. Смена климата, часового пояса, окружения. Очень много всего на один раз. Сегодня удалось увидеть вживую то, что ждет его совсем скоро. И если даже Алексеев со своим номером не пройдет, то что будет ждать других? Чисто теоретически, может ли он ожидать того, что его не засудят и поверят? — Ты в порядке? — мягкий голос звучит совсем близко. Костя моргает. — Да, все нормально, — высвобождает ладонь и смотрит на розу в свои руках. — Спасибо. Это все так глупо. Придется только надеяться, чтобы их никто не увидел. Сколько вообще сейчас времени? Как сильно будет ругать Артем за внезапное исчезновение? — Ты замерз, — выдыхает Алексеев тихо, отступая. —Пойдем, нужно успеть к концу. Ему не холодно. Костю, кажется, колотит и прижаться бы к обогревателю или укрыться теплым одеялом, но рядом только Никита и толпы людей за стеной. Иногда ему страшно от собственных мыслей. Алексеев, кажется, все замечает, но продолжает отступать, будто бежит от чего-то. Прячет руки в карманах куртки, неловко смеется. Свет Луны выделяет его профиль. — Встретимся в финале, — достаточно громко говорит он, и Костя слышит улыбку в чужом голосе. — Конечно. — Я буду ждать обгоревшую ступеньку. Он остается один. Где-то вдалеке шумят машины, и громко разговаривают люди. Даже странно, как он не замечал такого буйства звуков вокруг себя. Чужое пение оглушает. Костя сжимает пальцами розу, глубоко дышит, но ничего не чувствует. Возвращается в зал спустя пару минут. Ловит мимолетный взгляд Никиты проходя мимо. Смотрит результаты и задыхается. В списке финалистов Алексеева нет.