lovedrunk

У Хёнджина многие вещи выходят до раздражающего идеально: танцевать, так, чтобы челка липла к мокрому лбу, а взгляд куда-то сквозь; кривить губы, мельком проводя языком, пока придумывает, что сказать; ловить зубами бегунок молнии на чановых джинсах, чтобы тянуть вниз медленно, не теряя зрительного контакта. Чан чувствует, как в горле пересыхает от одного только вида, и взгляд отводит в сторону — на скучные рисунки по обоям, словно какая-то школьница, которой лезут под юбку. А под юбку лезут: от пальцев младшего, едва грубоватых и холодных, оттягивающих резинку трусов, только зажмуривать глаза и втягивать тяжело воздух. Нихера, правда, не помогает. Ночь, блядская кухня, где окно в полстены ни капли не отвлекает, часы, стук которых обгоняет собственное сердце, и Хёнджин. На коленях. С его, Чана, членом во рту. Так себе рабочий момент. От мыслей, какое именно нелепое стечение обстоятельств привело ко всему этому, да и от мыслей в принципе старшего отвлекает горячий язык, двигающийся так, что хочется даже не скулить — выть. Хёнджин двигает головой в ритме, сжимает пальцами чужие бедра до синяков и смотрит. И, в отличие от Чана, младшему, кажется, вовсе не стыдно. Руки сами тянутся к растрепанным темным волосам, впутываясь и сжимая, то ли стараясь отстранить, то ли притягивая ближе. — Блять, — Бан шепчет на выдохе, как можно тише, потому что все выходит как-то слишком, отчего поджимаются даже пальцы на ногах и терпеть уже невозможно. Хёнджин обхватывает головку губами, посасывая, буквально выбивая из старшего всхлипы, но кончить не дает — отстраняется, быстро поднимаясь с колен, чтобы тут же поймать чановы губы в поцелуе, сминая и оттягивая. Сзади — стол, на котором скатерть светло-зеленая, Чан помнит хорошо, за этим столом они все завтракают каждый день, бесконечно споря, что следует делать первее: сыпать хлопья в тарелку или же наливать молоко. Спереди — Хёнджин, он напирает очевидно и особо не сдерживается, когда вылизывает чужие губы и легко, явно провоцируя, кусается; он младше на три года, но уже заметно выше и сильнее. Чан опирается руками о стол, сминая скатерть в кулак, а спустя мгновение младший смазывает губами по подбородку и спускается мокрыми поцелуями на шею, отчего только откидывать голову. У Хёнджина руки сильнее: он подхватывает под бедра аккуратно, тут же опуская на стол. Руки младшего почти невесомо оглаживают бока Бана под домашней футболкой, а губы — скользят по ключицами и шее, и Хёнджин настолько везде, что Чан не сдерживает тихого стона. — А громче? — тихо, чтобы за стенами не было слышно, получается у младшего на самое ухо. Чан на просьбу не отвечает, только цепляется пальцами за чужие плечи, скрывая дрожь в руках, и притягивает ближе, возвращая поцелуй. И подчиняется: стонет в хенджиновы губы уже менее тихо. И что это, если не ебанный фетиш: Бан Чан, лидер, который ни слезы при ком-то, ни вскрики от боли, потому что повредил ногу, ни слова об усталости и бессоных ночах, стонет и извивается сейчас под ним, Хёнджином, готовый раздвинуть ноги по первому щелчку. Бан Чан, который всю неделю не спускал с Хёнджина странного взгляда. Бан Чан, который был уверен, что никто это не заметит. Бан Чан, который не опускает рук с плеч младшего и выдыхает рвано: «пожалуйста». И Хёнджину отчего-то весело, он раздвигает ноги старшего легко, не убирая ладони с чужих бедер, и прижимается тесно, чтобы спросить: — Пожалуйста что? Что — отлично известно, но ситуация и власть в своих же руках качают адреналин, отчего хочется большего. У Чана взгляд уже в дымке и немного плывет, он повторяет — «пожалуйста», вдох, «трахни меня». И дышать больше незачем. Хёнджин входит резко: Чан жмурится, впиваясь пальцами в плечи младшего только сильнее, явно оставляя синяки, и сжимает зубы до боли — неприятно, нихуя, но Хван целует, на этот раз трепетно и аккуратно, заставляя постепенно расслабиться. И наконец понять: на завтраках они после этой ночи появляться явно не будут, лишь бы не краснеть лишний раз, ковыряясь в тарелке, стоящей на больно знакомой скатерти. Сейчас же — к черту. Хёнджин не трахает нежно, у него чановы ноги где-то на собственных плечах, чтобы оставлять поцелуи, и бесконечные полустоны, срывающиеся с чужих губ; у него резко и рвано, но именно так, как нужно старшему, чтобы не хватало воздуха, а глаза закатывать в наслаждении, подводя себя же к разрядке. И завтра младший точно будет путаться в новом танце, который не успел выучить, на что Чан чересчур очевидно, как и всегда, не обратит внимания. Но сегодня — поцелуи.