Выписанный

Бесконечный кошмар никогда не заканчивается. Он растягивается, как пляшущие скелеты. Особенно тяжело становится ночью, когда тени напоминают о свершившемся безумии. Поэтому Грегори не вернулся в город, а уехал в глушь. Сельская местность, бескрайние поля и отсутствие шума навевают умиротворение. Поезд проносился мимо изумрудных лугов и топорщившихся во все стороны деревьев. Лишь его весёлый свист и грохот колёс нарушали звуки природы. Грегори неторопливо побрёл по протоптанной дорожке, слушая песни кузнечиков в траве и любуясь колыханием цветочных головок на ветру. Привёзший его поезд уже скрылся вдали, и шум унёсся вместе с ним. Людей сошло совсем мало, и все они направились в противоположную сторону, в соседнюю деревню. Мужчина нёс на плече массивную сумку и поглядывал по сторонам на красоты природы. Он думал, что такие мелочи, как пляшущая трава, сбрасывавшая росу, задорное щебетание птичек и золотистая полоска, пробивавшаяся через облако, вызовут в нём трепет и восторг. Грегори давно не видел ничего подобного. Однако его ждало разочарование. Ничто не шелохнулось в душе, и это только сильнее углубило его печаль. Он лишний раз вспомнил обрывки прошлого, что мутным пятном всплывало в сознании. Интересно, сколько времени уйдёт на полную реабилитацию? Грегори направлялся в деревню… как там её название? Надпись на сложенной бумаге гласила: «Серебряный ручей». Там же были прописаны название улицы и номер дома, куда его поселили. Врач будет навещать его несколько раз в неделю, но Грегори прекрасно понимал: следить за ним будут куда как пристальней. Никто не хотел, чтобы недавний больной сорвался. Да и сам Грегори не желал этого, опасался повторения кошмара и в страшном сне зрел видения прошлого. Мужчина не волновался о том, как его примут в деревне. Конечно, никаких пирогов от соседей можно не ждать. Его будут избегать, и Грегори подобное отношение на руку. Он никого не хотел видеть. Приезжий некоторое время стоял на холме и присматривался к новому месту. Серебряный Ручей представлял собой настоящее захолустье. Парочка магазинчиков на окраине, неаккуратные бедные домишки, неряшливо разбросанные по территории. Такие строили ещё во времена его дедов. Оно и к лучшему, что Грегори предстояло жить в окружении старины. За те годы, что он не выходил во внешний мир, тот успел знатно измениться. Мужчина боялся не узнать его, не поспеть за новым ритмом жизни, а потому обстановка, напоминавшая детство и юношество, его успокаивала. Возле некоторых домов развернулись огородики и сады, но ничего особенного Грегори не заметил. Народ тут скорее выживал, чем жил, на скромные отчисления государства. Молодых семей по пальцам пересчитать, в основном старики. Идеальное место для мужчины, требовавшего покой. Его лечащий врач поначалу настаивал на постоянных контактах с людьми, но, поразмыслив, согласился и на неприметное поселение. В этом был свой плюс: если на Грегори вновь «накатит», то они все отделаются малой кровью. Кому сдались эти доживавшие свой век старики?

***

Как он и предполагал, желающих познакомиться с ним практически не нашлось. Высокого сутулого мужчину с неровно стрижеными волосами сторонились на улице и не приветствовали в магазинах. Женщины напряжённо шептались за спиной, а мужики косились на Грегори крайне недружелюбно. Они не набрасывались на него с кулаками лишь потому, что боялись подцепить ту же заразу, что недавно одолевала больного. А ведь могли бы, но не от Грегори. Любое насилие всегда приводило к болезни, а провести остаток дней в Доме Зла никому не хотелось. Единственным человеком, проявившим к новому поселенцу внимание, стала молодая девчушка с пепельными волосами. Молодость… В ней так мало предрассудков, с тоской думал Грегори. Ему самому шёл пятый десяток, но он чувствовал себя тем ещё покойником. — Я Фай, — представилась шестнадцатилетняя девушка, берёзкой выросшая на пути гулявшего Грегори. Ему советовали много дышать свежим воздухом и любоваться пейзажами, которые, по словам врачей, пробуждают чувство прекрасного. Мужчина пока не нашёл в себе поэтического начала, но неподвижные деревца и проворные насекомые навевали на него чувство глубокого покоя. — Грегори. — Я знаю, — тараторила девчушка в белом платье. — О вас вся деревня знает. Говорят, вы долго болели. Вас недавно выпустили из Дома Зла. Это правда? Вот о чём мужчина не собирался рассказывать. Он заподозрил в намерениях Фай недобрый умысел, но, присмотревшись к её невинной мордашке, сообразил: ею двигало чистейшее любопытство. Девушка доверчиво сообщила, что она не для сплетен расспрашивает его, и вообще родители не разрешают ей разговаривать с Грегори, так что она на свой страх и риск решила побеседовать с ним. — Да, оттуда. Я мало что помню о тех днях. Всё… в тумане. И то была правда. Грегори возвращался в свой новый скромный домик с двумя комнатами и туалетом на улице, и его одолевала хандра. Он пытался вспомнить хоть о чём-то, происходившем с ним в Доме Зла, но тщетно. Столько лет будто изъяли из его жизни. Грегори не существовало все эти годы, вместо него жил кто-то другой, со своими воспоминаниями, которыми теперь чурался делиться. Голову забивали разноцветные образы, мерзкие запахи, представления крови и ужасов. В этом хаосе невозможно было разобраться. Грегори страдал самым страшным заболеванием в их мире, которое называлось одним ёмким словом: злоба. Нельзя было заболеть добротой. В принципе, люди могли иметь самые разные наклонности: быть порядочными или мошенниками, проявлять вежливость или ругаться с соседями, не уступать места в транспорте и втайне завидовать коллегам. Однако чем подлее вёл себя человек, тем сильнее повышались его шансы заболеть по-настоящему. Злоба охватывала индивида столь стремительно, что из порядочного и уравновешенного гражданина он превращался в неудержимого безумца. Грегори не забыл, с чего всё началось. Он перебрал на встрече выпускников и подрался с каким-то выскочкой из параллельного класса. И тогда же умудрился приревновать жену и нагрубить какому-то пешеходу. Вроде бы глупости, но слишком много плохого за один вечер переполнило чашу равновесия. А потом всё пошло по наклонной: ругань сама рвалась из мужчины, с каждым днём его нервы всё больше трещали по швам, и тихая ненависть переросла в открытую злость на окружающих. Грегори переполняла ярость и страстное нетерпение убивать. Он перебил всю свою семью, пока его не упекли в Дом Зла. Жажда крови была настолько сильной, что каждый день окрашивался в багровые цвета, а фантазии о том, как мужчина крошил бы мягкие тела людей, не оставляли его ни на минуту. Лечение предполагало, что больным разрешалось кромсать тушки животных, дабы выпустить свою ярость, дать волю чувствам и не позволять разрушать их изнутри. И Грегори не был исключением. Он не калечил живых, но игрался с трупами зверей. И это — тот мизер, который мужчина худо-бедно помнил. Злоба превращала их в безвольных животных, рабов низменных эмоций и неконтролируемой ненависти. Настоящее сумасшествие! Немногим везло выйти из подобного состояния и вернуться к нормальной жизни. Грегори повезло, и теперь он собирал свою разорванную жизнь по кусочкам. Новый день, новый шанс… По ночам, крутясь на жёстком матраце, мужчина подолгу не мог заснуть. Кровавые картины, бывшие не то воспоминаниями, не то болезненными фантазиями, преследовали его даже сейчас, когда ему выписали справку о вменяемости. И скудная обстановка дома, окутанная тенями и мраком ночи, только усугубляла здоровье Грегори. Иногда он выходил на улицу — подышать свежестью и послушать стрёкот сверчков. Это возвращало ему целостность сознания, и жар отступал. Но какие-либо изменения в организме мужчины только мерещились, и он прекрасно знал об этом: врачи говорили, что болезнь не влияет на физиологию человека, только на сознание. А значит, бессонница, помутнение зрения, головокружения и жар не были настоящими. Проблема была в голове. И Грегори придумал, что сделать с мучавшим его багажом.

***

После окончания сеанса с врачом Грегори проводил его до платформы и вернулся в деревню. Он почти заучил все тропинки и дороги, которые вели от железной дороги до поселения. Ходил через лес, и напрямик, и делая крюк вдоль ручейка, в честь которого, возможно, и назвали деревню. Грегори не у кого было спросить историю, разве что у Фай, но она редко заговаривала с ним. Боялась, что родители накажут за общение с опасным субъектом. Бывший больной не обижался на их предусмотрительность: он бы тоже не позволил своим детям болтать с перенёсшим злобу человеком. Возле продуктового магазина стоял паренёк, раздававший газеты за мелкую монету. Мужчина часто видел его тут. — Эй, ты, — обратился к нему Грегори. — Много тебе платят за продажу газет? — Вам то что? — огрызнулся газетчик, но тут же прикусил язык. Боялся разозлить больного. — У меня есть для тебя предложение получше. Я буду платить тебе в два раза больше, чем дают за один день работы, — Грегори невесело подумал, что льготные выплаты от государства быстро истощатся, но оно того стоило. — Мне нужен человек, который будет быстро и разборчиво записывать историю, что я буду надиктовывать. — Почему бы вам не купить диктофон? — Не люблю слушать свой голос. Бумага не такая противная. Грегори ожидал и других вопросов, например, почему он сам не запишет, руки то есть. Этот дерзкий мальчуган мог бы и такое выпалить, но не стал. Мужчина не мог записывать сам, потому как спустя пару минут перед глазами плыло, а в голове образовывалась такая каша, что в тетради появлялись неразборчивые каракули вместо слов. Нет, пусть лучше он говорит, а другой пишет. — Ладно, — согласился парень. — Только ты должен уметь очень быстро писать. Я не буду останавливаться и ждать, когда ты поставишь точку в предложении, — предупредил Грегори. — Как тебя зовут? — Том. Простенько и легко запомнить. Грегори кивнул и протянул пареньку листок с адресом. Том с сомнением повертел бумажку, и мужчина забеспокоился, как бы он не передумал. Вряд ли в этой деревне найдутся те, кто даже за деньги побегут ему помогать. Бывший больной потому и выбрал этого паренька, что видел, как отчаянно тот искал средства заработка. Раз он согласился тратить время на продажи неинтересных никому газет, значит, вариантов не так уж и много. Том всё же пришёл. Грегори с усмешкой подумал, сколько тот пересиливал себя и какие искал причины для отказа. — Я не заразный и не опасный, — мужчина улыбнулся. Ему нравилось подшучивать над бывшей болезнью сейчас, когда его «отпустило». Однако в действительности предмет его шуток был ужасен, и Грегори не винил людей за подозрительное отношение к нему. Кто знает, вдруг злоба внезапно вернётся? Том кивнул и переступил через порог. Прихожей в доме не было, и за входной дверью сразу начиналась комната. Грегори усадил гостя за стол, на котором уже лежали приготовленные листы и ручка, а сам плюхнулся на кровать. Провёл по щетине на подбородке и запоздало бухнул: — Прости, печеней на закуску нет. Могу налить тебе воды. — Я собрался писать, а не говорить, так зачем мне вода? — бросил парень. — Вы же не будете заставлять меня писать до вечера, да? Грегори затруднялся ответить. Он надеялся, что его речь не затянется, однако он пока не пробовал диктовать воспоминания другому. Вдруг образы завертят мужчину в водоворот, и он очнётся спустя пару часов в липком поту? Примерно так и происходило после очередного ночного кошмара, долгого и изнурительного. Грегори иногда мерещилось, что он вовсе не спал, а пребывал в полубреду, в котором гадкие картинки смели друг друга на большой скорости. — Это… не совсем биография, — зачем-то пояснил мужчина. Он не знал, с чего начать. — Я хочу… как бы это… исповедоваться. И заодно перенести образы из моей головы на бумагу. Как бы лучше начать? Том молча ждал. Он не торопился подсказывать, и бывший больной, вздохнув, начал с самого лучшего, на его взгляд, момента. — Меня поместили в Дом Зла. Стены там пропахли лекарствами. Плохо помню, но, кажется, они были зелёного цвета. Для успокоения. Но я почти не различал цветов. Всё казалось серо-бордовым, будто на глаза налепили занавеси… А потом слова сами полились. Грегори не помнил, что и как он рассказывал, просто знал об этом. Всё, что он сам видел и осознавал, находилось за пределами комнаты и вообще материального мира. Красные разводы расплывались и соединялись в общую струю, и в этом простом действии содержалось столько ярости. Грегори одолевало что-то чужеродное, сердитое и готовое рвать и метать за свои мелочные обиды. И мужчина вторил ему, этому агрессивному настрою, неспособный вырваться из мощных захватов. Его самого потрошили и делили на кусочки, лепили из него нечто новое и недружелюбное. Грегори был согласен на любые условия, потому что чувства вели его за собой, а не разум. И самое главное среди них, преобладавшее, восседавшее королём на троне из золотых костей, была, конечно же, злоба. Такая маленькая и неприметная, но в то же время невероятно могущественная. Она просочилась через поры в каждый миллилитр крови и отравила собой сущность больного. Множества больных. Но пришла она не извне, а из глубин их собственных душ. Это красное раскалённое ядро собирало вокруг себя все оттенки зла и раздора. Нет света и любви в этом покорёженном царстве. Преувеличения растут, как грибы: тот глупый прохожий не заслуживает бранного слова — ему нужно отсечь голову. И эти выскочки в праздничных одеждах не должны быть просто осмеянными — их нужно насадить на кол и содрать им кожу. Больше крови и страданий для других! Вот она — цель и смысл злобы как явления или даже существа, олицетворяемого религиозными деятелями. Если люди не рождаются злыми, то откуда спустя сотни ругательств в них распускается этот зубастый цветок? Откуда после срывов, обманов, драк и предательств берётся та брешь, через которую злоба и заползает в самую душу? Разве она не живёт в них с самого начала, подкармливаемая нехорошими поступками, пока не созреет до уровня властного господина и не поразит весь организм? Не станет болезнью? А ещё там были горячие бьющиеся сердца. Грегори держал их в руках, пока они трепыхались, и сжимал пальцы, чтобы выдавить последнюю жизнь. На самом деле, мужчина не помнил, был ли такой эпизод на самом деле, или ему вновь примерещилось в бреду. Однако картина оказалась столь яркой, что Грегори поторопился описать её в красках и деталях, как помнил и что ощущал в тот момент. Он хотел запечатлеть каждую толику этого безумия, дабы изгнать его из себя. Вот бы уже поставить точку. Болезнь отступила, так почему же ему до сих пор так плохо? Неужели мужчине мучиться до конца дней своих, купаясь в реальных или выдуманных образах, ещё более мерзких, чем показывают в фильмах про расчленение? Грегори, действительно, очнулся в поту, после того как заметил, что уже несколько минут напряжённо молчал. Во рту было сухо. Однако больше всего мужчину поразило не своё состояние — оно то как раз было ожидаемым. Его шокировало, что Том расслабленно лежал грудью на столе и лениво водил ручкой по бумаге. Грегори бросил быстрый взгляд на часы: прошло всего семьдесят минут от начала диктовки. — Ты почему не пишешь? — севшим голосом спросил бывший больной. — А? — удивлённо моргнул парень. — Да, извините. Я пытался первые несколько страниц. Но, откровенно говоря, вы несёте такой бред. Это невозможно нормально записывать. К тому же, дико скучно. — Скучно? — опешил Грегори. — Ага. Что-то там про кровавые взоры и много-много такого, что и выговорить сложно. Я думал, вы хотите составить свою биогар… биограр… Био… — Биографию, — мужчина чувствовал, как начинает закипать, и постарался взять себя в руки. Бывшим больным злобой тем более нельзя сердиться, что ещё недавно ярость заполняла всё их существо. Сорваться проще, чем здоровым. — Ты лентяй! Выметайся и больше не приходи сюда! Помедлив, Грегори всё же сунул Тому бумажную купюру и едва сдержался, чтобы не отвесить ему подзатыльник. Мужчину ужасно раздосадовало, что парень не стал записывать его откровения и вообще посчитал их скучными. Сложными и ненормальными — ещё куда ни шло, но скучными? Грегори вытер взмокший лоб и пролистал записи. Пять страниц мальчишка усердно накатал, а дальше пошли глумливые рисуночки на полях и пропуски в предложениях. В какой-то момент Том перестал писать. Сжимая кулаки, мужчина старательно успокаивал себя и в итоге решил выйти прогуляться.

***

С момента неудачной записи под диктовку Грегори, в самом деле, немного попустило. Кошмары стали короче, и образы были не такими яркими и важными. Они больше не влияли на жизнь мужчины, как ему казалось раньше. Возможно, ему стоило продолжать диктовать под запись, однако Грегори больше не мог найти добровольцев. Целую неделю маялся по окрестностям и даже забрёл в соседнюю деревню. Но, видать, мир тесен, и жители соседнего поселения тоже были в курсе, что пациент прямиком из Дома Зла, а потому отказывали без объяснений. Грегори даже подумывал помириться с Томом и позвать его за двойную цену. Но мальчишка высокомерно задрал подбородок и ни в какую не соглашался. — Я понял, что это не моё, — тряся газетой, сказал он. — Знаете, бывает так, что у вас есть призвание в жизни, и другого вам не надо. — Уж не продавать ли газеты твоё призвание? — усмехнулся Грегори. Парнишка явно себя не ценил, раз утверждал подобное. — Нет. Я нашёл кое-что другое. Кстати, вам не кажется, что лысых людей сильно ущемляют? Особенно лысых с бантиками? — Какими бантиками? — Никакими, — резко бросил Том и отвернулся от Грегори. Проходившие мимо мужчины подозрительно покосились на их парочку. Уже придумали, наверное, что бывший больной обижает мальчишку или угрожает ему. Грегори демонстративно махнул рукой и направился по своим делам. Возможно, ему стоило попытать удачу с Фай. Втайне она могла бы встречаться с ним вне деревни… Нет, что за глупость! Грегори сокрушённо покачал головой, укоряя самого себя. Молодая девушка не будет ходить на тайные встречи со взрослым мужчиной. Их неправильно поймут, а потом про бедняжку распустят грязные слухи. А если уж он ей и платить будет, так вообще… Лучше Фай не впутывать в неприятности. Остаются всего пара вариантов: попросить врачей записывать, настояв, что Грегори это помогает, или и впрямь купить уже диктофон и терпеть свой голос. Мужчина всё равно не перечитывал записи, сделанные под его диктовку, и прослушивать тоже не станет. Тогда и терпеть ничего не придётся.

***

Теперь кошмары мучили Грегори наяву. Ещё немного, и ему придётся переезжать, к огромной радости деревенских жителей. Доказательств не было, но почти все в Серебряном Ручье считали мужчину виновным в пропаже трёх человек. Старики испарились буквально из своих спален. Жители подали объявления о пропаже, но полицию не вызывали. И зря, подумал Грегори. Те бы тщательно прочесали деревню, в том числе и дом бывшего больного, и сняли бы с него обвинения. Или, наоборот, нашли бы доказательства причастности. Мужчина не был уверен, что не приложил руку к исчезновению людей. Нет, в сознательном состоянии он бы ни за что не пошёл к ним. Но вдруг он совершал преступления без понимания того, что делает? Вдруг злоба завладела его подсознанием, и Грегори даже не осознаёт, что до сих пор болен? Пока он спит, злобная сущность завладевает его телом и творит страшные дела? Звучит бредово. И всё равно мужчина перекопал каждый сантиметр возле дома, залез под половицы и обследовал каждый уголок в комнатах. Никаких следов крови или покойников. С каждым днём Грегори всё отчётливее ощущал, как накаляется атмосфера в деревне. Интересно, жители натравят на него полицию или придут разбираться своими силами, без суда и следствия? Мужчина не особо беспокоился за свою нескладную жизнь, и без того поломанную болезнью. Да вот если он не виноват, преступник всё равно останется, даже когда Грегори не станет. Пострадавших будет больше. Ещё спустя неделю пропал четвёртый, и волнения поднялись нешуточные. Грегори уже не мог нормально выходить на улицу, чтобы за ним не следили пары глаз рассерженных людей. Похоже, они все заболеют злобой и без его непосредственного вмешательства, продолжая тихо ненавидеть мужчину. — Я уеду, — поделился бывший больной с единственной слушательницей, кто не считал его ответственным за пропажи. — Я не хочу стать косвенной причиной страданий этих людей. — Но если вы не виноваты, то это… несправедливо, — рассуждала Фай. — Вас гонят ни за что. — Но ведь пропажи начались после того, как я появился. Либо кто-то старательно подставляет меня, либо… Грегори думал о том, что кто-то из деревенских уже мог заболеть злобой и скрывать это, как прячут симптомы шизофреники. В любом случае, это могло случиться из-за негативного отношения к нему, Грегори, а значит, он отвечает за пропажи. — Даже если и так, — выслушав его предположение, сказала Фай. Они беседовали на прогулке за пределами Серебряного Ручья, и это всё ещё было опасным. Уши и глаза тут у каждого куста имелись, но девушка надеялась, что сможет оправдаться. — Даже если так, разве вам не интересно, кто и почему похищает этих людей? — Если дело в злобе, то мотив неважен. Он всегда будет связан с ненавистью. А вот кто это делает, я всё равно вряд ли узнаю. Я не общаюсь с жителями, забыла? Они сторонятся меня. Может, я бы заметил что-то такое… знакомое, если бы мог побеседовать с каждым из них. — А давайте так и сделаем! — воодушевилась Фай. — Только разговаривать с ними буду я, а вы спрячетесь за ширму или дверь. Пожалуйста! Мне очень хочется, чтобы череда пропаж прекратилась. Если вы уверены, что сможете узнать больного, то не отказывайтесь. Если больной, в самом деле, существовал. Грегори задумался над словами девушки. Раньше у него ничего не получилось бы, ведь с ним бы и не заговорили, но с союзником в лице знакомой всем поселенки… Мужчина согласился. План придумала Фай, у которой имелись козыри в виде связей. Девушка объяснила, что её родители владели одним из продуктовых магазинов на окраине, и она помогала им один-два раза в неделю, стоя за кассой и обслуживая посетителей. Родители привыкли, что дочь справляется, и заходили в магазин для проверки несколько раз за день. — Обычно мама приходит в десять. На всякий случай дождитесь десяти двадцати и постучите в заднюю дверь. Я вам открою. Вы спрячетесь в комнате за стеной, где лежат коробки и куда посетители не ходят. Оттуда вам будут слышны разговоры, — инструктировала Фай. — Что мне спрашивать у них? — Что-нибудь необычное, ненормальное. Злоба приносит с собой безумие, а оно притягивается другим безумием. Я подумаю над вопросами. В среду девушка оставалась в магазине одна. Грегори подошёл в условленное время, и она впустила его в подсобное помещение. — Тут нет двери, поэтому посетители увидят, если вы будете ходить возле прохода туда-сюда. Лучше не делайте этого, — попросила Фай, будто мужчина и сам не догадался. — Ты впустила меня в магазин, будто мы с тобой старые друзья. Почему ты так уверена, что я не маньяк и не наброшусь на тебя со спины, когда тут никого не будет? — искренне недоумевал Грегори. Доверчивость Фай казалась ему опрометчивой, хотя он не желал ей зла и не пытался настроить против себя. — Вы не выглядите… больным. Вы обычный, нормальный человек. Я давно с вами общаюсь и заметила бы, если бы у вас были такие наклонности. — Может, я умело притворяюсь? В этот момент колокольчик на двери зазвонил, что сигналило о приходе посетителей. Девушка прошептала Грегори, чтобы он сидел тихо, и вышла в основное помещение. Мужчина уселся на раскладной стульчик и прислушался к голосам за стеной. Отсутствие двери здорово подсобило им: звуки отлично долетали до него через незагороженный проход. Фай держалась молодцом. Грегори дал ей листочек с подходящими фразами, и девушка ненавязчиво проталкивала их в необременительную беседу. Как бывший больной и думал, её знала вся деревня и завести беседу с любым было делом исключительной лёгкости. Миловидность и вежливость Фай располагали к себе, а уважение к её родителям не позволяли посетителям опускаться до грубостей или похабщины. — Я искренне переживаю за Белатрису, — жаловалась какая-то старушка. — Обзвонила всех её родственников, но никто её не видел. — Я понимаю, — в голосе Фай было искреннее сочувствие. — Я тоже недавно висела на телефоне. Думала, этот гад обвалится под моим весом. Старушка ничего не ответила. Да и в её причитаниях Грегори не расслышал ничего странного. И почему он решил, что узнает собрата по несчастью? Его уверенность могла оказаться преувеличенной. — И вот эту открывашку, пожалуйста, — попросил позже мужчина. Грегори не видел его лица, но голос вроде бы знакомый. — А то я пробовал в прошлый раз открыть банку, да не вышло. — Наверное, занято было, — выдавила Фай. — Это раздражает, не правда ли? — Что занято? — не понял посетитель, но девушка закрыла тему. Грегори постарался придумать для неё как можно больше чудаковатых фраз, и ему было приятно слышать, что иногда Фай выкручивалась сама, подстраиваясь под речь отдельных посетителей. И ещё один значимый пункт: во всех фразах обязательно сквозили неприятные слова. И девушка должна была произносить их с раздражением, чтобы возбудить в больном ответную реакцию, но как раз это у неё не особенно получалось. Слишком хорошо воспитана. До обеда посетителей почти не было, зато после двенадцати люд повалил более активно. Грегори один раз пришлось удалиться из наблюдательного пункта, потому что к Фай приходили родители. Девушка даже на них испытала парочку фраз, заслужив совет поменьше дурачиться на рабочем месте. Все люди вели себя обычно. Реагировали, как здоровые личности. Грегори начал падать духом. Возможно, в их краях и впрямь завёлся маньяк, или пропажа была связана с чем-то ещё. Каким-нибудь культом, вынуждавшим уверовавших не в того бога стариков сорваться без предупреждения с мест и отправиться в искомый рай… или куда там стремятся приближавшиеся к смерти люди. — И пену для бритья, пожалуйста. Вот эту. В большой бутылке. — Любите бороду? Отпустите её, эту чертовку, — отвечала Фай. — А по чём хлеб? — По лестнице и в небо, чтоб её, — терпеливо выдавливала девушка, и Грегори представлял, как её личико заливал румянец. — Ты не заболела случайно? — Нет, нет, я себя хорошо чувствую! — И печенья к чаю возьму. Добавьте стоимость к общему счёту. — Хорошо. Я поставлю коробку сюда… в неловкое положение, — щебетала Фай. — Я могу наскрести мелочь, если надо. — Да, не будет лишним, спасибо. Наскребите эту гадость, чтобы дыры стали видны, — со временем девушка научилась ставить ударения на ругательствах, так что теперь она звучала более естественно. — Конечно. Сейчас… Вот, — монеты звякнули на витрине. — У тебя красивая заколка. Она бы смотрелась куда как лучше, если бы не было этих мешающихся волос. — Что? А куда бы я её прицепила тогда? — Куда-нибудь. Ты бы нашла место. Всё лучше, чем на волосы. Они портят заколку. — Молодой человек, не создавайте очередь. Мне, милая, принесите с той полки сахар… — Он подорожал в последнее время, — покладисто сообщила Фай. Грегори чувствовал, как медленно проваливается в дрёму, убаюканный болтовнёй людей. Разговоры о ценах, товарах и сплетни утомляли мужчину. Он начал клевать носом и едва не проворонил, когда в задней двери повернулся ключ. Вскочив, как ошпаренный, Грегори с запозданием понял, что к девушке вновь пришли родственники. Нельзя оставаться на месте, но куда бежать? За полками и коробками человеку его роста не спрятаться. Схватив первую попавшуюся под руку упаковку, Грегори выскочил в главный зал и, перепрыгнув через витрину, чем перепугал двух пожилых дам, крикнул погромче: — Не серчай, красавица, но это я возьму с собой! Фай ахнула и закрыла рот ладошкой. Она не успела сообразить, что произошло, и натурально изобразила недоумение на лице. Зато теперь его присутствие выглядит так, будто бывший больной тайно пробрался в магазин и стащил товар. И когда родители спросят Фай, что он тут делал, она, как надеялся Грегори, додумается солгать. Пусть валит на него, обвиняет его невменяемость и оправдывается. Никто не должен заподозрить, что они сговорились. Приход родителей перемешал мысли Грегори, но позже, когда он вспоминал разговоры, одна странность бросилась на передний план. — Волосы портят заколку? Чей это был голос? — мужчина сосредоточено сморщился. Что-то в этом разговоре было не так, и мужчина скорее интуитивно осознавал это. И ведь именно после этих слов на него напала кровавая дымка, из-за которой сон почти сцапал Грегори в свои лапы. Совпадение? Может, он придумывает? Долго размышлять не пришлось. Эти дерзкие нотки Грегори хорошо знал. Мужчина немедля направился к дому подозреваемого. Он шёл мимо ничейного поля с травой по талию. Осоку теперь руками не выдрать, сказал бы его отец. Жёсткий стебель и длинный корень. Грегори прошёл стороной дом ворчуна Харди, в саду которого стояла его любимая машина-тарахтелка. А чуть в стороне расположился почти что особняк по меркам местных зданий — двухэтажная покосившаяся лачужка четы Ульгригов. У жены был крайне неприятный басистый голос. Бывший больной подивился, как много он приметил в жителях, всё это время намеренно избегая их. На полпути мужчину догнала Фай, расстроив его своим появлением. — Родители расспросили меня о вас. Я сказала, что не имею понятия, как вы там оказались, даже поплакала для наглядности, — на этих словах Грегори с сомнением взглянул на девчушку. — Что? Все девочки моего возраста так умеют. Зато родители сжалились и отпустили меня домой. — И ты пошла ко мне? — Нет, я шла домой. Просто увидела вас и решила узнать, что вы будете делать дальше. — Я иду к Тому. Мне кажется, я догадываюсь, у кого в Серебряном Ручье поехала крыша. Фай поправила лямку своего лазурного платья и бочком пошла справа от Грегори. В её светлых синих глазах читалось изумление. — Томми? Томми газетчик? Да бросьте! Он себе на уме, но явно не больной. — У него изменился взгляд. Я должен был сразу это заметить, — сокрушался мужчина. — И вопросы его стали… зацикленными на какой-то глупости, которую здоровые умы не способны понять. Я думаю… думаю, это оттого, что он слишком близко к сердцу воспринял моё откровение. Не надо было вмешивать ребёнка в это… — О каком откровении вы говорите? — Я нанял парня записывать мои воспоминания о днях в Доме Зла. Думал, это снимет груз с сердца. Вероятно, мои мысли были настолько хаотичными, что… не знаю, болезнь поразила его через слова? Я ведь даже не перечитывал эти записи… Грегори был чертовски рад этому. Может, и его злоба вернулась бы, приобщись он к деталям своих же речей, которые он не помнил и воспринимал не иначе, как разрозненные яркие картинки? У мужчины словно стоял барьер в голове, или выработался иммунитет. Но как подробности болезни воспринимал посторонний человек… ребёнок? Грегори никогда не задумывался об этом, и теперь ему сделалось не по себе. — Нет, вряд ли… — не верила Фай, но продолжала следовать за ним. — Хотите, я поговорю с Томми, а вы послушаете в стороне? Вы убедитесь, что с ним всё в порядке. — Меня беспокоит твоё рвение лезть в неприятности. Лучше держись от мальца подальше, пока я не выясню, что с ним. Но девушку невозможно было переубедить. Она ускорила шаг, а вскоре и вовсе бросилась по известной ей тропинке в сторону дома Тома. Где Грегори было угнаться за ней? Он и не знал среза, которым она воспользовалась, и, потеряв Фай из виду, едва не запетлял между двумя полями. Пришлось возвращаться и идти знакомой дорогой. В обратном направлении по тропе шёл седовласый старичок, и он смерил Грегори подозрительным взглядом и пробубнил что-то под нос. — И вам здоровья, — беззлобно бросил мужчина. А как иначе? Хватит с него злобы. Он прибыл к дому Тома, когда Фай уже поднималась по лестнице и махала в окно. Строение было одноэтажным, но возвышалось над землёй на высоком фундаменте. Поэтому лестница состояла из более чем десяти ступеней, по которым стройная девушка неторопливо шагала. Грегори подумал, что он для выглядывавшего из окна хозяина представал, как на ладони, ведь местность открытая. Так что не вышло бы у него тайком подслушать беседу двух подростков. Внезапно ступени ушли вниз, и Фай провалилась под них. У Грегори спёрло дыхание, но он тут же пулей метнулся к дыре. — Эй, ты там жива? — заглядывая в черноту, выкрикнул он. — Фай, отзовись! Слышишь меня? Я тебя вытащу! Дневной свет неуверенно проникал в провал, и мужчине показалось, что девушка лежит на чём-то бордовом и жидком. Она не сразу пришла в себя, но когда осмотрелась, у неё началась паника. — Спокойно! Не шевелись, я мигом! — Грегори поднял голову и уставился в лицо паренька. Том чересчур равнодушно наблюдал за картиной для человека, на чьём участке произошёл несчастный случай. — А, больной со скучной биографией. Ох, простите. Она не должна была пострадать, — выдавил он и скривился. — Я вытащу её. Идёмте. Она провалилась в подвал. Мужчине показалось, что Фай что-то кричала, но он стиснул зубы и последовал за подростком. Грегори ни секунды не отворачивался от прямой спины Тома и задавался вопросом, когда ждать подвоха. Но тот так и не наступил. Парень провёл его внутрь дома и приблизился к люку в полу. — Кстати, я вроде бы спрашивал у вас, как вы относитесь к лысым людям? — выпалил Том, будто важнее этого сейчас ничего не было. — Спускайся первым, — строго велел бывший больной. — Я не хочу, чтобы ты запер меня в своём подполе. — Я и не думал. Вы вроде бы лояльны. Парень послушно спустился вниз, и Грегори, прихватив с полки нож и засунув его в карман, направился следом. Руки у него вспотели, а в голове гулко стучало. Стоило мужчине поставить ноги на нижние ступени, как в нос ударил отвратительный запах. Он ощутил его ещё наверху, когда заглядывал в дыру, но только сейчас окончательно понял, от чего так разило. От трупов. С потолков на крюках, предназначенных явно для подвешивания тушек животных, свисали окровавленные тела людей. У некоторых не хватало конечностей, какие-то были без голов. Том ещё как будто специально включил свет, чтобы гости могли во всех подробностях разглядеть обстановку. Грегори нашёл взглядом пропавших стариков и ещё каких-то людей, которых он не мог узнать из-за изуродованных лиц и тел. Из уголка к нему с плачем кинулась маленькая фигурка. Перемазанная в крови Фай припала к нему и зарыла лицо в его рубашке. Грегори глянул на пол и увидел небольшую горку из мяса и конечностей, а прямо над ними — провал. Теперь понятно, на что приземлилась бедная девушка. Голубое платье местами было в красных пятнах, и светлые волосы Фай на макушке и затылке слиплись от крови. — Я так и думал, что это ты, — приобняв её одной рукой, сказал мужчина. — Ты заболел из-за моих записей. Том равнодушно пожал плечами, словно его не волновало, что кто-то раскрыл его новое хобби. — Они не хотели бриться наголо, как я советовал. Все они, — яростно выплюнул он, и во взгляде проступила дикость. — И не одобряли вегетарианства. Вам нравится вегетарианство? Он зациклился, подумал Грегори. Конечно, Том не прятал от них трупы, потому что не был испуганным убийцей или притворявшимся маньяком. Он был охвачен злобой, а она заставляла мозги крутиться по одному навязчивому алгоритму. Если сейчас мужчина ответит неверно, и его слова не понравятся Тому, то и он окажется насаженным на крюк. Или нет? Грегори прикинул, сколько у юнца сил. — Да, я люблю вегетарианство. — А ты? Тебе оно тоже нравится? — обратился Том к всхлипывавшей девушке. Фай не отрывала лица от рубашки мужчины и вообще, похоже, мечтала провалиться сквозь землю, лишь бы не оставаться в ужасном месте. — Ответь ему, — заметив, как темнеет взгляд парня, потребовал Грегори. Мягко, но настойчиво. — Д…да, — выдавила Фай. — Это другое дело, — губы Тома расплылись в улыбке. — С вами приятно иметь дело. Теперь я обязан угостить вас морсом. Любите морс? Он достаточно вегетарианский и не противоречит нашим с вами убеж… Пока парень болтал и расслабленной походкой поднимался по лестнице, Грегори ухватил его за макушку и повалил лбом вниз. Хлопок эхом пронёсся по помещению, и хозяин дома обмяк. Фай заверещала от ужаса, и Грегори пришлось зажать ей рот. — Он жив. Просто без сознания. Нам нужно связать его и привести сюда людей. И лучше уже вызвать, наконец, эту чёртову полицию!

***

Доказательств вины Тома было предостаточно, да он и не отрицал ничего. Его больше волновало, одобряют ли полицейские лысых геев и вегетарианцев, а не тот факт, что в подвале у него насаженные на крюки люди. Парень не пощадил даже родителей, ставших первыми жертвами. Людям Том говорил, что они уехали по работе. Некоторая осторожность в нём всё же имелась, но с развитием болезни у него окончательно сорвало крышу. Его отправили в Дом Зла, где парню предстояло жить среди таких же озлобленных в окружении зелёных стен. И хотя убийцей был он, Грегори не мог отделаться от ощущения, что стал невольным соучастником драмы. Более того, он был причиной, по которой газетчик заболел. Он ни секунды не сомневался, что дело было в записях, и это грызло его. Фай пребывала в шоке от случившегося. Грегори был убеждён, что девушка ещё не скоро придёт в себя. Поэтому немало удивился, когда она нагнала его возле платформы. — Вы же не уедете после такого? Кто ещё, кроме вас, различит в толпе заболевших? — её осунувшееся лицо выглядело совсем печальным. Мужчина поставил тяжёлую сумку на землю и вздохнул. Как объяснить этому ребёнку, что оставаться здесь — значит, подвергать людей ещё большей опасности? А если и нет, Грегори было невыносимо оставаться в месте, где из-за него погибли люди и где его всё равно не жаловали. — Тебе теперь кажется, что любой твой сосед может оказаться больным, — терпеливо растолковывал он. — Но поверь, заболевших крайне мало. Тебе не нужно искать их, бояться своих соседей, высматривать среди них помешавшихся. Ты превратишься в мнительную и напуганную женщину, и тогда не ровен час, как болезнь постучится и к тебе, — Грегори усмехнулся тому, насколько поэтично прозвучала эта фраза. Кажется, что-то пейзажи в нём всё-таки пробудили. — И куда вы теперь поедете? — Не знаю. В город. Ближе к врачам и… здоровым людям. Надеюсь, они сделают меня лучше. — И вы никогда не вернётесь сюда? — Фай вытерла выступившие слёзы. Ветер растрепал её светлые волосы. — Наверное, нет. Не уверен. Это место ещё больше напоминает мне о болезни, чем мои собственные мысли о ней. Обстановка здесь здоровая, но сам я тут не чувствую себя… выздоровевшим. Лучше мне не испытывать судьбу и поискать счастья в другом месте. Извини. За все доставленные неприятности. Девушка кивнула и понуро опустила плечи. И что она в нём нашла, подумал Грегори. Отчего теперь так убивается, что он уезжает? Должно быть, это подростковая впечатлительность. Однако ему не нравилось, что кто-то будет страдать по его отъезду, и мужчина решил перечеркнуть их дружеские отношения последним неприятным впечатлением. — Мой отъезд — благо для всех. Когда я был внизу и видел этих мёртвых людей, во мне что-то зашевелилось. Тёмное, нехорошее. Я подумал, что мог бы изнасиловать тебя на трупах, а потом подвесить на крюк, — соврал Грегори, надеясь напугать девушку. Скорее забудет его. — Это говорит о том, что во мне ещё есть очаги болезни. Теперь понимаешь, почему мне нужно срочно убегать? Фай опустила взгляд. Через пару недель она оправится, повторял мужчина про себя, когда поднимался на платформу. Внизу, окружённая зелёной травой, застыла невысокая девичья фигура. Грегори помахал ей и двинулся на встречу поезда, который унесёт его в новую жизнь.