Как в бреду.

Ты никогда не улыбаешься искренне. Ты только скалишься в больной ухмылке и утешающие берёшь меня за руку, но это уже не работает. К сожалению ты совершенно не слушаешь меня, не желаешь принимать мою помощь, скрываясь за выученным «все хорошо», и снова эта болезненная улыбка появляется на твоём юношеском лице. От неё всегда становится неловко, как будто это я провинился в чем-то и теперь должен расплачиваться, смотря на твою режущую душу улыбку.

***

Ты снова сидишь на подоконнике в своей растянутой серой футболке, болтая худыми ногами и разглядывая бесконечные красноватые полосы на своём теле. За окном уже давно наступила зима, но ветер все ещё рвёт последние желтые и бурые листья с верхушек деревьев. Я отвлеченно работаю, сидя за столом. Заполняю очередные бумаги, подписываю документы, потягиваю горячий чай из толстой красной кружки. В доме тепло, батареи греют воздух, от чего твои щёки чуть розовеют, но я замечаю это лишь украдкой, отрываясь от бумажной работы и бросая взгляд на твоё безразличное спокойное лицо. Оно, как всегда по-детски милое и немного уставшее, будто ты вот-вот уснешь, но изо всех сил держишься, встряхивая белой головой. Мы оба молчим. Не сказал бы, что это молчание неловкое, но точно не такое приятное, как раньше. Ты пожимаешь плечами, вздыхаешь и подцепляешь рукой мою толстую кружку со стола, греешь о неё холодные пальцы и ёжишься от толпы мурашек. — Хватит работать. — сухо произносишь ты, вытягивая ногу и пихая меня под локоть. — Не мешай пожалуйста, мне осталось не так много. — мой голос звучит неожиданно низким и строгим. Я слышу, как ты чуть дуешься, не меняясь в лице и продолжая водить ногой по внешней стороне моего плеча. Молчание снова повисает между нами, но теперь уже более напряженное. Мне с каждой минутой все труднее работать, слушая твои нетерпеливые вздохи и громкое сопение. Вскоре, моему терпению приходит конец, и я срываюсь с места, отшвыривая бумаги в сторону. Ты молча смотришь в моё искаженное злостью лицо, ерзаешь, будучи прижатым ко мне за бёдра и отводишь взгляд, обхватывая мои предплечья тонкими пальцами. — Я так и знал, что ты не выдержишь. — тихо лепечешь ты, и снова эта болезненная усмешка чуть щекочет мою щеку. Да кто же устоит перед этим образцом изящества и практически женской красоты? Ты награждаешь меня поцелуем, перебираешь волосы на моем затылке и снова смеёшься. — Ты такой отвратительный. — А ты просто похабный ребёнок. — рычу я, и мне снова приходится строго смотреть на тебя, сильно сжимая руками. Почему так происходит каждый раз? Почему я до сих пор крепко связан, а ты все горько смеёшься надо мной? Снова и снова утягиваешь меня на самое дно, заставляя делать то, чего так сильно хочешь ты. Маленький черт, очаровавший меня раз и навсегда. *** Я лежу на спине горячий и взмокший, скрывая глаза в изгибе руки. Ты садишься, тихо всхлипывая, и закуриваешь. Не рано ли тебе курить? Хотя, ты все равно не будешь меня слушать. — Я. Не хочу больше видеть тебя, хорошо? — твой голос ещё никогда не звучал так хрипло. Ты зачем-то наклоняешься и целуешь меня сухими губами, целуешь, как будто я дорог тебе. Я молчу. Разговаривать сейчас просто нет смысла. — Не люби меня. — я слышу, как ты улыбаешься и перебираешь мои мокрые волосы рукой, совсем как тогда, в день моего возвращения. Я совсем не слышу, как ты встаёшь и выходишь из комнаты, я не слышу уже ничего, совершенно забывшись в своих болезненных мыслях. Осознав, я вскакиваю с постели, и набросив на плечи первую попавшуюся рубашку, вылетаю на лестничную клетку. Вниз по лестнице, за дверь, и ноги касаются белой обжигающей пелены, такой же, как ты сам. Ты оборачиваешься, смотришь на меня немного удивленно и… Ты смеёшься. Смеёшься, как делают это дети, смеёшься так звонко и чисто, что дрожит иней на окнах, смеёшься так, как никогда раньше не смеялся-искренне и человечно. — Помни, я единственный, кто был влюблён в тебя, дурень! — громко произносишь ты и растворяешься в танце крупных белых снежинок, оставив лишь звон в ушах, запах волос на подушке и изуродованное раненое сердце в моей груди. . . . Только потом я понял, что смех тот был вовсе не искренен, жаль, что спасать тебя было уже слишком поздно.