Я ждал тебя так долго

      Слава лежал на диване, бездумно щелкая каналами; только недавно он распрощался со Светло, который ушел, прихватив с собой мусор от еды и пару пустых бутылок из-под пива. Чувствовал он себя почти идеально: накормленный, напоенный. Для полного счастья не хватало только Мирона под боком. Ждать его оставалось еще несколько дней, а звонить было нельзя: тот укатил по своим делам и обещался набрать, как только освободится. Слава отчаянно пытался не уснуть, ведь время уже было 11 вечера, а проснулся он более чем рано, потому что Мирону в три утра по Лондонскому приспичило пострадать бессонницей, и с ним пришлось говорить, пока он не вырубился. Однако он стойко решил дождаться сначала весточки и только потом отоспаться. В дверь позвонили. Слава, в общем-то, никого не ждал, но решил, что, раз это по его душу Замай или кто-то другой, то скучать ему точно не дадут.       В прихожей было темно, Слава даже споткнулся обо что-то. Он все обещал себе заменить лампочку, но руки все не доходили купить новую. Каждый раз идея дойти до магазина заканчивалась чем-то вроде: « И так сойдет, не потеряюсь же я, в конце концов, в трех метрах собственной прихожей». В дверь позвонили еще раз: — Да иду я, иду, — бросил Слава, взявшись за ручку двери и отпирая замок. Темную прихожую вмиг залило золотистым светом. На пороге стоял Мирон. — Долго идешь, Слав, а говорил, квартира небольшая,— усмехнулся он.       Слава медленно перехватил у него ручку от чемодана и отставил его в сторону, не сводя глаз с лица напротив. Затем подцепил запястье и пододвинул Мирона ближе к себе, утыкаясь лбом куда-то между шеей и плечом, глубоко выдыхая. Еще прохладная с улицы, изрисованная ладонь осторожно легла на затылок, чуть поглаживая взъерошенные волосы. — Пожалуйста, скажи, что я не сплю. — Не спишь, Слав. Я ждал тебя так долго. И больше откладывать не мог. Сил не было. — А как же... как же твои дела в Лондоне? — К черту дела в Лондоне. Вернусь туда потом.       Вторая рука Мирона также осторожно легла уже на Славину талию, приобнимая нежно, ненастойчиво, словно шепча «я правда здесь, я рядом». И чужие руки опустились на его талию в ответ, притягивая к себе ближе. Время наконец-то остановилось. Не надо было его торопить, ждать, когда совпадут часовые пояса, считать часы до утра или до следующего звонка. Вокруг все пропало. Остался только залитый золотом их запястий квадрат прихожей. Не хотелось ничего говорить: за все то время, что они созванивались, сказано было уже очень много. Много всего, ставшего в эту минуту совершенно неважным. Хотелось только одного, сущей безделицы, чего до дрожи не хватало все это время, – касаться. Касаться кончиками пальцев округлых изгибов плеч, скользить по спине, затем по рукам, опускаясь к предплечьям; проводить ладонью от шеи к бедру и обратно, затаив дыхание от пробирающей волшебности происходящего. Щекотать ресницам точёные скулы. Пара сантиметров вниз - мягкие, пухлые, подрагивающие губы. Впиться в них? Определённо. Невесомо соприкоснуться уголками, водить вверх-вниз и в сторону, как бы считывая, запоминая каждый изгиб. Лёгкий укус и тихий стон. Но ни шагу дальше - для страсти, болтовни и прочей глупости у них будут годы, а эти мгновения, пропитанные опьяняющей таинственностью, будто украденные у вселенной, и потому неимоверно ценные, были созданы каким-то всемогущим безумцем для абсолютной, поглощающей нежности.       Рука в руке. Сплетенные пальцы. Неуверенные шаги совершенно ватными ногами. Кажется, с чего-то похожего они начинали? Аккуратный толчок на кровать, похожие на танец плавные движения рук, бёдер, шей, колен, губ. Ничто, кроме томного наслаждения, не будет пропущено в сознание, становящееся райскими кущами в голове всякого влюблённого. Не время и не место для такой пошлой безвкусицы, как мысли.       Сон отошёл куда-то на задний план, неимоверно важным было отдать столько поцелуев, сколько уместится в часах, отведенных их первой настоящей встрече. В комнате стоял гулкий шум от тяжёлого дыхания, чуть слышных стонов, шороха той одежды, что еще на них осталась. Они словно сошли с ума от длительного ожидания, не могли свыкнуться и осознать - это не сон, не этиловая галлюцинация и не бред. Всё настоящее, наконец близкое и прекрасное в своей несовершенности. Злость и разочарование, с которых началось их "мы", не сделали отношения сложнее, но напротив - упростили, донесли сразу ту идею, к которой многие идут много лет: в жизни слишком мало времени, оно неумолимо утекает и забирает с собой мгновения, которые можно потратить на ласку, нежность, тепло и любовь для единственного, кому суждено разделить с тобой годы; и какими же идиотами они были бы, согласись они выбросить эту ценность в сточную канаву ненависти и ссор.

За окном проблеснуло солнце. Неужели, уже рассвело?

      Слава обхватил лицо Мирона ладонями, вглядываясь в глубину голубых глаз. Какие у него длинные ресницы. Они всегда были такими или сейчас все в его облике стало особенным? - Мир, - имя отозвалось где-то внутри электрическим разрядом, а с губ, только недавно касавшихся его виска, вырвался напряжённый вздох. - Скажи, что ты не уйдешь. Я не могу больше, не выдержу. Не хочу даже на миг задумываться о том, что ты можешь быть с...       Договорить ему было не суждено. Вложив весь трепет, копившийся в нём тридцать два года, Мирон притянул Славу за шею, и они погрузились в самый глубокий, долгий и нежный поцелуй за эту ночь. И только ли за эту?...

***

      Мирон улетел обратно в Лондон через пару дней. Потому что дела, все же, нужно было закончить. И объясниться, почему он внезапно решил вернуться в Питер. Тянулось время опять долго. Но это было уже совсем другое. Мирон заранее предупредил, каким самолетом возвращается, для верности записал все на бумажке и оставил ее на полочке в прихожей, рядом с ключами, которые теперь предназначались для него. Слава пригрозил ему, чтоб тот не выкидывал никаких фокусов, и сказал, что в три по Московскому будет, как штык, стоять в аэропорту.       И Слава сдержал свое слово, собираясь выехать за два часа до посадки. Замай отговаривал его как мог, мол, пробок нет, время час ночи, посиди еще немного, прилетит твой Мирон в три положенных утра и никуда не денется. Но Слава был непреклонен: — Достал. Либо ты едешь со мной, либо я еду один, — заключил он, закидывая в карман мобильный и выключая свет в комнате. — Да поеду я, поеду. Совсем уже с ума посходил со своим жидом, — тихо пробубнил тот под нос, направляясь в прихожую, дабы обуться.       Слава маячил и частил, наматывал по постепенно пустеющему залу ожидания круги, выливал в себя энный по номеру крепкий чай. — Да сядь ты. Что ты дергаешься–то? — Да кто дергается ?! — воскликнул Слава и, словно услышав себя со стороны, подуспокоился. Сел, опустив ладони на колени, совсем как в детском саду, пару раз глубоко вдохнул и закрыл глаза. — Может еще чего-нибудь тебе принести? Кофе там, чай, покрепче?— спросил Андрей. — Нет, — тихо ответил Слава, — да когда ж уже прилетит этот самолет, — взвыл он. — А я тебе говорил, что не надо было выезжать так рано, — закатил глаза Замай. — Да по времени, они уже должны быть здесь! — воскликнул Слава, всплеснув рукой в порыве эмоций. Задел остывший бумажный стакан чая, стоявший рядом. Тот быстро растекся темным пятном по толстовке, постеленной на колени поверх джинс. — Да ебаный ты в рот! Что такое! — Слава, блять! Успокойся ты уже! «Объявляется посадка рейса Лондон — Санкт Петербург» - донесся слащавый женский голос из динамиков.       Слава вскочил на ноги, как ошпаренный оглядываясь вокруг, будто самолет должен был сесть прямо в зале ожидания. Он высматривал толпу с чемоданами до тех пор, пока вдали не замелькало знакомое лицо. Мирон тоже его заметил и, улыбаясь, ускоренным шагом шел навстречу. В конце концов, Слава, наплевав на всех вокруг, перешел почти на бег. Мирон тоже побежал, запуская свои багаж на колесиках и толстовку куда-то восвояси. Он с разбегу въехал в высокое, чуть нескладное тело, обхватывая шею руками. Большие прохладные ладони крепко в ответ сжали в тиски. Мирон уткнулся лбом в плечо, вдыхая родной запах. Ему было как никогда спокойно. — Эй вы, я тут сейчас как бы ослепну от ваших этих мини-прожекторов, — картинно возмутился Замай, подбирая Федоровские вещи, уехавшие далеко и почти надолго. — Привет, Андрей, — усмехнулся Мирон, не поднимая головы, — я должен прощения сейчас попросить за то, что ты это видишь? — Да мне то что, вон этот хоть перестал как сумасшедший тут круги наматывать! — Замай, блять! — шикнул на него Слава. В этот момент Мирон оторвался от него, чуть поднимая взгляд и всматриваясь в лицо. Сам он выглядел немного помятым и уставшим, под глазами залегли темные круги, но это нисколько его не портило. — Слава,— вдруг спохватился он, — а почему ты в одной футболке, прохладно же? — Да этот рукожоп на нервах на себя чай опрокинул, — вставил Замай, вызывая у Мирона усмешку. — Завалишь ты сегодня или нет? — вскипел Слава. — На, возьми мою, — предложил Федоров, отряхивая врученную Андреем вещь. — Я и в мерче Оксимирона? —усмехнулся Слава — Да уж, вот это я не думал-не гадал. — Ну, хоть на плечи накинь, — не унимался Мирон, водружая одежду на парня.

***

      Дома стало вмиг уютнее. Было чувство безмерной правильности нахождения Мирона в этой квартире. Замай ретировался к Светло, оставляя голубков наедине. Слава отпер дверь, пропуская Федорова вперед. Разулся, попутно бросая ключи на полку.       Он тяжело вздохнул, на что Мирон удивленно обернулся: — Что такое, Слав? Все в порядке? — Неа. — Просветишь? — Что мы будем делать, когда у нас начнутся эти ебучие туры, если мы пару дней по отдельности вынести не в состоянии? — Ну, — усмехнулся Мирон, — так наперед и не скажешь, но я думаю, мы обязательно что-то придумаем с Женечкой и Замаем вместе, — вплотную подходя к Славе и прижимая его собой к стене, выдохнул прямо в лицо он, опаляя дыханием — а Слав? — и его губы наконец-то смогли за это, казалось, бесконечное время порознь почувствовать уже ставший родным вкус. Они целовались долго и глубоко, словно пытаясь поглотить друг друга полностью, окружить собой и закрыть от всего остального. Руки беспорядочно метались по телу напротив, то оглаживая бока и спину, то цепляясь за руки, то хаотично скользя по шее и лицу.       На улице уже вступало в свои права утро, но этот свет в квадрат прихожей не просачивался сквозь закрытые двери других комнат. Но теперь никому из них не было темно. И это не потому, что Слава соизволил купить и вкрутить новую лампочку, просто теперь им было это не нужно. У них теперь были свои личные мини-прожекторы.