Oaks

      Он был тенью в его жизни, что проскальзывала, когда солнце выходило из-за туч.       Казалось он всюду: в изумрудной траве любимого парка, в дубах, что росли у его дома, в тени, что отбрасывали мосты, по которым он спешил по утрам на работу. Но стоило только солнцу зайти за тучи, как ощущение исчезало, и на место него приходил холод одиночества, обнимавшего своей ледяной хваткой.       Зима ещё не вступила в свои права, а осень пыталась выжать последние деньки перед всепоглощающей душевной спячкой.       Пару недель назад выпал снег, и Чонгук, поддавшийся порыву внутреннего ребёнка, выбежал на улицу, собирая ртом снежинки. Он смотрел вверх: светило солнце, отражаясь в небесной сахарной пудре, словно зависшей в воздухе, пушистые облака всей палитры серого пытались затянуть голубое небо, спрятав от него его солнце.       В заднем кармане джинсов зазвонил смартфон, трелью напоминая о том, что пора просыпаться: он снова забыл сменить часовой пояс. В последнее время Чонгук становился всё более и более заторможено потерянным. Взгляд упал на ладони, в которых он держал телефон, ещё вчера тех царапин там не было, чем же занят его соулмейт в дни, как этот.       Это был первый день, в который вместе с солнцем не пришло ничего, кроме пустоты, призрак всегда был здесь, рядом с ним: в цветах у дороги возле дома, в пении птиц по утру.

***

      Однажды они увиделись, как он предполагал, но по какому-то глупому стечению обстоятельств так и не подошли друг к другу. Он был слишком молод и смущен. Нагревшийся от горячего кофе стакан неприятно жёг левую руку, а в правой был учебник по астрологии. Он шёл куда-то, но куда именно, не помнил. В тот момент его отрезало от привычного мира и забросило словно в другую вселенную: кто-то прибавил яркости на мониторе его восприятия. Им рассказывали, что проявление связи в основном происходит с выбросом серотонина и гистамина в убойном количестве в мозг, отчего может возникнуть ощущение, что кто-то играет с настройками экрана восприятия, безмятежно ведя контроллером то вверх, то вниз по линейке яркости звука или цвета. Ему еще тогда подумалось: «наверно, будет здорово». Через какое-то время, когда придётся рассказать об этом лучшему другу, или что-то в этом роде.       Весь мир казался расплывчатым пузырём с мыльными разводами, но диким смешением несочетаемых красок на его оболочке. Чонгук простоял там минут двадцать, не понимая, «что ему делать» и «куда идти» — мысли концентрировались, пытаясь отчаянно сформироваться в «как теперь его найти?», но получалось из ряда вон плохо.

***

      А сейчас остается только развернуться обратно и зашагать по полуразвалившейся лестнице к себе, взять сумку и двинуться по привычному маршруту в обсерваторию, смотреть на те же дубы, мосты и камни, которые однажды сведут его с ума, но принимать что-либо он не собирался: именно здесь связь чувствовалась сильнее всего.       Он обернулся и столкнулся взглядом с Чимином, друг стоял, глядя на него чуть ли не в упор, и сиял своей потрясающей улыбкой.       — Так это ты? — спросил он тогда, когда резкость ещё не вернулась.       — Я так и знал, что это происходит, когда пытался минуты три прыгать вокруг тебя, махая руками, но ты не отвечал, — ответил друг, поправляя соскальзывавшую с плеча лямку.       Парень был в бесформенной рубашке и тёмных брюках. Не изменяет себе. Он запустил пятерню в прическу, пропуская сквозь пальцы пряди пшеничного оттенка.       — Ты пропустил весьма интересную лекцию: где-то на втором сновидении я почувствовал вибрацию на парте, и, ты знаешь, я думаю, он не сдержится и приедет раньше, — Чимин заговорщически подмигнул ему, когда взгляд Чонгука смог на нём сконцентрироваться. — Сказал ему, что его ждёт сюрприз. Да, я всегда такой нетерпеливый, но только посмотри на этого парня! — он достал из сумки телефон, — как тут можно устоять, — и показал сделанную наспех селфи сиявшего словно солнце парня с красными волосами, она стояла на заставке, мигая значком аккумулятора в верхнем правом углу.       — Ох уж этот парень, благословляющий созвездия из родинок на спине своего возлюбленного, — развёл руками Чонгук, усмехнувшись, потом состроил гримасу вселенской скорби и печали вновь приобретённой зависимости лучшего друга.       Резкость восстановилась, а чувство испарилось.

***

      — Только подумай, он тогда просто взял и перекрасился, пробил себе дырки в ушах и был таков, — заверещал низкий голос раздосадованного собеседника, — никогда не понимал этого парня, иногда казалось, что он псих с замашками самоубийцы. А потом он заявлял, что не намерен прислушиваться к тем, чьё мнение…       Звук периодически уплывал и возвращался обратно.

***

      К чему был этот разговор неделю назад по пути домой?       Он лежал на кровати в пижаме, одеяло валялось в ногах, а подушка на полу. Снова бессонная ночь, казалось, что кто-то шепчет ему на ухо.       Он всегда разрывался между двумя: родственная душа или белый шум в голове. Стрелка часов вновь отсчитывала, сколько осталось до рассвета, отчеканивая каждый свой шаг. Через восемьсот пятьдесят семь ударов он почувствовал, как стало теплее, и вскочил с кровати, поскользнулся на упавшем одеяле и чудом целый долетел до подоконника, прислонившись горячим лбом к стеклу, он вглядывался в ночную даль, туда, где ветер плавно перебирал листья дубов. Чонгук распахнул окна настежь и высунулся в опасной близости к кондиционеру. Было тихо, но недолго: тишину прервал стремительно ускорявшийся звук соприкосновения капель с поверхностью того самого кондиционера, за который он собирался уцепиться, если всё же полетит вниз, не справившись с поиском. Он взглянул вверх, ожидая ливня, но стук прекратился. Когда парень посмотрел вниз на металлическую поверхность, капли градом сорвались вниз. Холодными пальцами он скользнул по щекам.       Так вот почему тепло.       Он улыбнулся и слез с подоконника, закрыв окна, из которых дул ветер, заставивший его тело дрожать даже несмотря на то, что отдельные участки кожи и покалывало теплом. Парень босыми ногами прошлёпал к входной двери, всё ещё трепетно касаясь щёк, не понимая того, что с ним происходило. Обогнув коридор у косяка входной двери, он рухнул на пол, со всей силы врезавшись затылком в металлическую поверхность. Сердце билось как ненормальное, было очень жарко и не только от слёз, ему хотелось согреться в этом огне, превращаясь в пепел, и фениксом воспарить под облака, чтобы оказаться ближе к солнцу.

***

      — Он мне сказал тогда, что у него ничего не выходит, — заявил Тэхён и ударил ладонью по столу, — ты представляешь! Этот глупый хён, он же такой потрясающий! И то, что он творил своими пальцами с пианино, ох, мне бы эту уверенность, что плескалась тогда в его глазах.       — А что было потом?       — Ммм… потом… — он отхлебнул свой апельсиновый сок и посмотрел на часы.       Они встретились с ним четыре года назад. Тэхён стоял на остановке у одного из мостов с прозрачным зонтом, который периодически отклонял то в одну, то в другую сторону, и заливался смехом, когда дождь попадал крупными каплями со спиц на открытый лоб.       Его серые локоны сверкали каплями на кончиках, а чёлка в том месте, где прилипла ко лбу, сливалась с цветом мокрого асфальта. Он был в бежевой рубашке размера на два больше и брюках под цвет волос. Парень стучал носком ботинка по луже в такт музыки.       Чонгук был тогда в дождевике и спешил на курсы по повышению квалификации, когда услышал из динамика смартфона парня: «но тогда я ещё не знал, что это станет концом».       — А потом он сыграл.       — Как это было?       — Помнишь видео, что я тебе отсылал месяц назад? — Тэхён дождался кивка сидевшего напротив Чонгука, теребившего край салфетки в их новом полюбившемся кафе, — народу было не так много, надо было выступить перед аудиторией для зачета, и вот он кладет руки на крышку, открывает и касается пальцами клавиш, — слова лились словно ручей, сопровождаемые его низким тембром голоса.       Чонгук позволил себе прикрыть глаза, вспоминая видео и представляя себя на переднем ряду, царапающим красную обивку и без того ветхого кресла. Он представлял, как растворяется в чужом голосе, в чужой музыке, касавшейся каждой струны его души, представлял, как в зале над ними вспыхивал млечный путь, а другие люди становились тенями, скользившими вдоль рядов, растворяясь в постепенно приглушавшемся освещении. Голос пианиста срывался на эмоционально значимых для него моментах, немного дрожал. Чонгук словно застыл в том моменте, когда обрывалось видео: как светлая чёлка прикрыла глаза и едва заметно сверкнула слеза, разбиваясь о костяшку на левой руке, парень резко встал, отвернулся от зала и походкой, словно потерял в этой игре что-то несравненное, ради чего можно было ударить ни в чем не повинную барабанную установку, стоявшую неподалеку, скрылся за кулисами.       Тэхён потрепал волосы Чонгука и скрылся в книжном, помахав через стекло оставшемуся в кафе парню, не способному собрать себя воедино и выйти на улицу.       Его ждали дубы, но в дни, как этот, ему приходилось почти за шкирку тащить себя мимо них к железной двери, косяк которой он ещё не отмыл от крови с прошлой пятницы.       Он бы аккуратно сложил вещи, полистал статьи о недавних исследованиях по терраформированию, налил себе чая с парой кластеров пустырника и завалился на кровать, прокручивая в голове траекторию слезы по сотому кругу и хватаясь за кончики блондинистых волос, словно сам тонет в её прозрачной безысходности.

***

      — Ты обязательно меня познакомишь, — сказал Чимин, когда Чонгук его провожал до остановки за мостом.       — Мне бы самому его найти, — опьянённый событиями произнёс младший.       — Он сам тебя найдёт! — подытожил разговор Чимин брошенной фразой, когда пытался успеть на собравшийся отъезжать автобус.       Он верил в это, когда зелёная листва сменилась на потрескавшуюся корку льда на опустевших улицах, верил, когда сосулька упала на кондиционер, а он — с кровати от испуга, когда детишки загадывали желание, сдувая паучьи лапки одуванчиков. Но в один тёплый день на закате солнца всё изменилось на:       «Вдруг он не сможет».       — Всё наладится, — сказал потускневшему другу Чимин, когда они сдали экзамен и получили дипломы.

***

      Всё наладилось через три года, когда Тэхён отмывал косяк и накрыл его пледом, осторожно забирая из цепких пальцев газету, сжатую на статье об аннулировании связи.       Недели назад Чонгук заявил Тэхёну у той самой остановки, что готов, и они прошлись до моста и дальше до института к запасному выходу. Тэ взял его руку, переплетая их пальцы, и сказал:       — Когда будешь готов.       И Чонгук сделал шаг.             Один…                   Второй…                         Третий…       На десятом он присел на корточки, а Тэхён всё ещё держал его руку и ждал, пока тот встанет, вытрет слёзы о край куртки и пойдёт дальше.       Казалось, он обнажённой кожей катался в истерике в кустах роз, впивавшихся в тело, ходил по битому стеклу, пронзавшему ступни, снова и снова высовывался из окна, глядя на кромки дубов.       Чонгук завис на месте мыльного пузыря и всё понял: от начала и до конца. И больше не смог остановиться: он ходил кругами от дома и до института. На четвёртом он отпустил руку Тэ, оставив его у остановки на всякий случай. С шестым он затянул почти на четыре часа… они сделали это лишь семь раз, почти восемь. На восьмом Чонгук обнял Тэхёна после четвёртого шага, не доходя до остановки, и они пошли к месту, с которого всё началось.       Восьмёрка превратилась в бесконечность, а мыльный пузырь взорвался как в замедленной съёмке: искря брызгами-осколками во все стороны. Чонгук сжимал в кулаках рукава чужой толстовки и елозил лбом по принту с абстракцией, кричал что-то несвязно, сейчас уже и не вспомнит всего того, что отпечаталось в памяти: то чувство, которое он отрицал перед тем, как увидел Чимина.       Грудную клетку жгло, и он вспыхнул словно феникс, но оказался Икаром. Воздух выбило из лёгких, ударив действительностью под дых.       — Мы тогда должны были встретить моего друга, Намджуна, — начал Тэхён, поглаживая волосы парня, — он прилетал из Японии и решил зайти в институт поздороваться с учителями. Отличники так любят это делать. Мы стояли на противоположных сторонах улицы, загорелся зелёный, и этот дурак перестал отчаянно махать рукой и двинулся нам навстречу. Едва его нога коснулась зебры, он уже вовсю горланил о том, как хорошо его встретил преподаватель по философии, — парень приостановился, убрав намокшую прядь Чонгука за ухо, посмотрел вдаль, сделав пару глубоких вздохов, — никто не ожидал ту фуру. Ты наверняка видел по новостям, пятнадцать человек, кто бы мог подумать… — его голос дрогнул, и парень снова взял таймаут в несколько вздохов, — кто бы мог подумать, что он принадлежал мне все эти годы. Я ведь даже ни разу не обнял его за последние пять лет разлуки и до сих пор не знаю, какой вкус у его губ был до того, как они окрасились алым, — Чонгук, казалось, потерялся в веренице своих противоречивых чувств, желая, чтобы собеседник продолжал и одновременно хранил молчание до скончания веков. — Зато знаю, какой у его щёк… солёный, от моих слёз. Юнги он, — послышался всхлип, один из немногих, что Тэхён не сумел сдержать, он положил подбородок поверх макушки Гука, и стекающие ровными дорожками слёзы начали прятаться в тёмных локонах парня, — он классный, правда, ворчливый и такой ленивый, когда надо было вынести мусор, но очень заботливый, он как-то жарил мне мясо с похмелья, матерился, брюзжал, что в моём доме днём с огнём не найдешь хорошей еды… он… — плечи Чонгука беззвучно содрогались, когда руки сжались на спине не смевшего остановить рассказ парня, — …он тогда бросился вперёд, думал, что успеет, и когда понял, что нет, обернулся и крикнул мне, что нашёл тебя.       У Чонгука стучали зубы, а щёки тёрлись о мокрую ткань. Цвета перестали исчезать и растворяться как прежде, он знал, что больше связь не будет мутнеть, потому что он больше не боится, что потеряет её, она навсегда останется на том перекрёстке, куда он смог прийти только четыре года спустя.       — К-ка… ак он… в-выглядел тогда? — хриплым, сорванным голосом произнёс он.       — Скинни чёрные и рубашка тёмно-синяя, пиджак был того же оттенка, что и твои волосы, когда ты ещё не перекрасился, он словно на свидание собрался…       — Почувствовал, наверно, — усмехнулся Чонгук в попытке успокоить самого себя, — теперь скажи мне…       — Что?       — Ты знаешь… — посмотрел на него парень с блестевшим в свете ночных фонарей лицом.       — Я? — Тэхён знал, что больше некому, знал, что не будет готов, когда время придёт.       — То, что я хочу услышать, давай, ты сможешь, — подбодрил его младший.       — Я не могу, — боролся с самим собой парень, вытирая лицо тыльной стороной ладони.       — Пожалуйста, каково это… — Чонгук смотрел в его шоколадные глаза, в которых было сейчас больше смысла, чем за всё то время, пока не услышал те строки из песни, — увидеть…       — Да, Намджун, он тоже понял, что он мой соулмейт… — Тэхён не мог подобрать слов, как описать, чтобы тот понял, — на мгновение передо мной пролетело всё моё… наше прошлое и всё наше будущее. Я прочитал по губам «останься», когда бросился за Юнги, и зачем-то встал как вкопанный, — голос больше не дрожал, но тоской веяло за мили вокруг, — и вот уже три года шепчу тебе тоже самое, — Тэхён вспомнил снова взгляд хёна, когда тот повернулся, — он бы тоже шептал их тебе, прикрывал пледом, когда ты засыпаешь на диване за очередным чтивом, готовил бы какао, а в отчаянно трудные времена посыпал маршмеллоу, запрещал бы слоняться бесцельно под дождем, провожал бы домой, когда ты часами зависаешь в обсерватории, ругал за вмятины на двери и косяках. До сих пор не пойму, как ты их там оставил. А потом он бы показал тебе свой родной город, когда ты скажешь, что готов. Все эти витиеватые улицы и…       — …дубы, я помню, мы были там.       — И заработал бронхит, устал тебя лечить, будешь жить как улитка в дождевике!       — Я всегда думал, что однажды он обнимет меня… — голос Чонгука ещё отдавал дрожью, несколько капель медленно скатились по протоптанным дорожкам некогда пухлых щёк.       — Прости, что это всего лишь я.