Скажет

      Бывают дни — долгие, пасмурные, преисполненные противным, горячим и вязким, как дёготь, душком тщетности бытия, — когда Карвер уверен в том, что Создатель окончательно и бесповоротно отрёкся от детей Своих, как ребёнок оставляет кучку пучеглазых пузатых рыб бездумно болтаться в аквариуме, покуда кто-нибудь не придёт и не взбаламутит воду, после чего рыбёшки возьмут да повсплывают животами кверху. Пожалуй, так устроена жизнь. А может и нет. На деле Карвер редко задумывается о таких вещах, поскольку вся философия по обыкновению сводится к «не знаю, спроси у Гаррета», и — вот хоть ты тресни! — ничего с этим не поделать; такого рода глубокие размышления больше пойдут на пользу тому, кто лучше разбирается в значительных — и ни разу не двусмысленных! — тонкостях и перипетиях «Песни Света». Тому, у кого много, очень много свободного времени. Тому, кто прямо сейчас сидит напротив Карвера и треплется с «Гарретом Прекрасным» о чём-то страшно серьёзном, судя по тому, как этот некто неодобрительно фыркает да стучит по столу руками. Карвер готов поклясться, что слышит заглавные буквы.       Он бы не стал обо всём этом задумываться, просто... Сегодня как раз такой день. Карвер изучает карты у себя в руке и пробует принять вид самого обычного человека, совершенно ничем не обеспокоенного. По словам Бетани, в такие моменты он выглядит так, будто по лицу у него прошёлся спазм.       — Что-то не так, малыш Хоук? — губы Андерса имеют привычку изгибаться таким причудливым образом, что становится непонятно, то ли он улыбается, то ли ехидничает. — Какой-то ты дёрганый.       Карвер пасует. Андерс смеётся. Итак, что хорошего произошло за сегодняшний день: ни-че-го.       Рядом с Карвером фыркает Фенрис. Кому это адресовалось — ему или Андерсу — Карвер не знает, однако отношения Андерса с Фенрисом и физиономия последнего в духе «я тебя не перевариваю!», которая каждый раз искажает острые черты его лица при упоминании Андерса, склоняют Карвера к мысли о том, что фыркал Фенрис всё же в сторону Андерса. Фенрис внимательно следит за своими картами, хмурится, будто те успели напакостить, пока он не видел, но впредь он не спустит с них глаз. В следующем раунде Андерс на Фенриса не раздаёт, а Карвер тут же пасует.       Фенрис снова фыркает. Карвер хмыкает. Фырк-фырк, пыф-пыф.       — Да у нас тут собрание группы экспертов, судя по всему.       По другую сторону стола Андерс (ехидно) улыбается, будто это не он только что прервал первую беседу Фенриса с Карвером за всё время их знакомства; Варрик не обращает на них внимания, как это умеет делать один лишь Варрик, а Гаррет выглядит довольным, задумчивым и в то же время умудряется озарять всех своей фирменной улыбкой победителя. Карвера это смущает. Кажется ему неестественным. Он чувствует себя маленьким и ущербным, его слегка подташнивает. Глупости, думает он, это ведь просто Гаррет, чтоб он провалился и лицо его дурацкое ссохлось. Карвер отводит взгляд от Гаррета и краем глаза наблюдает за тем, как Фенрис вертит в руках клочок пергамента, пока Андерс с Гарретом обсуждают какую-то жеманную ахинею, связанную с магией, и Варрик тем временем ловко утирает нос им обоим.       — Нет, мне не наливать. Сегодня нас со Справедливостью ждут важные дела, и того гляди он снова собственника включит.       Гаррет с Варриком смеются; Карвер — он сердится, ему скучно — берёт в руки один из клочков растерзанного Фенрисом пергамента, черкает на нём предложение и незаметно передаёт тому обратно.       «Вот мудак», — говорится в записке.       Временами Карвер замечает, как Фенрис листает книги, которые даёт ему Себастьян, спрашивает того о значении тех или иных абзацев и описаний. Карвер не уверен, что это значит: либо же Фенрису очень нравится читать книги, либо он пытается почерпнуть из литературы набор язвительных замечаний, от которых у одного одержимого мага органы размножения поотваливаются. Ну или же ему просто хочется испечь вкусный пирог по одному из рецептов.       Фенрис медленно притягивает к себе длинными пальцами клочок пергамента, смотрит на него, смаргивает раз-другой. А затем, кажется, с концами о нём забывает. Он не обращает на Карвера никакого внимания, не пишет ему ответных записок с содержанием наподобие: «Да, Карвер Хоук, я как раз думал о том же самом, однако мои рассуждения были преисполнены бранных слов и куда более изобретательных прилагательных», будто они две подружки, что обсуждают пару подтянутых ягодиц фермерского парнишки. Карвер не понимает, зачем он вообще это сделал, и вдруг ему становится морально нехорошо, но когда он покидает «Висельник», то замечает у входа Фенриса; тот не смотрит на Карвера, но и домой не уходит.       — Что это за слово, — говорит он. В руке у него похрустывает пергамент. — Последнее.       «А», — думает про себя Карвер — красноречиво, с тоской.       А.       — Мудак. Это значит «мудак».       — А, — отвечает Фенрис; меж его бровей образовывается складка, словно на бумаге, а затем снова разглаживается. — Да, — добавляет он, а после: — Согласен.       Повисает тишина, не самая приятная, и Карвер с грациозностью слона торопится заполнить её несвязным лопотанием, как на это способен только девятнадцатилетний мальчишка.       — У меня дома есть это самое, ну, книга. То есть книги. Гора книг. Я могу что-нибудь тебе, ну, того... могу дать тебе книгу... какую-нибудь.       Фенрис пристально на него смотрит. У него очень зелёные глаза; Карвер моргает — и за себя, и за Фенриса, так как тот этого вообще никогда не делает.       — Если сам захочешь и всё такое.       — Как пожелаешь, — наконец отвечает Фенрис, резковато и уклончиво, отворачиваясь от Карвера и обращая плотные очертания плеч в сторону Верхнего города, в сторону дома. — Мне всё равно.       Это первые слова, которыми они друг с другом обмениваются.

__________________________

      Некоторым вещам Карверу так и не удаётся научиться. Например, он не умеет галантно отпивать чай из чашки, не умеет ни беседовать по-человечески, ни вести себя за столом — вместо этого он каждый раз набивает рот яблочным пирогом, точно безумный и вечно голодный волк. Обычно такие вот вещи, думает Карвер, легко даются большинству людей — нормальных, общительных людей без причуд и позывов засмеяться в самый неподходящий момент. Нормальный человек не станет топтаться у входа в поместье Фенриса после того, как постучал в дверь уже раз пять и не знает, что делать дальше. Нормальный человек либо вернётся позже, либо войдёт внутрь.       Однако до чего же сам он не нормальный, думает Карвер, поворачивая ручку двери сто лет спустя. Фенрис уже стоит по ту сторону, сжимает ручку и смотрит на него несколько растерянно и обеспокоенно, и, ой, похоже он ждёт, когда Карвер что-то скажет.       — Книга, — выпаливает тот, протягивая целых три в качестве доказательства. — То есть книги. Я говорил, у меня есть книги.       — Ясно, — Фенрис медленно моргает, и Карвер вдруг понимает, что забыл надеть пальто, а на улице холодно, и вся его кожа наверняка покрылась аллергическими пятнами, и почему это Фенрис так хмурится, будто в жизни не видел ненормальных? — Заходи.       Карвер колеблется безо всякой на то причины, а затем переступает через порог, закрывает за собой дверь и следует за Фенрисом на второй этаж.       Итак, пришло время завести непринуждённый разговор. Побеседовать. По-нормальному, как все нормальные люди. Обсудить погоду, или того мужика, что на днях сбежал из-под стражи, или поговорить о детях.       — Красивая... — что? Воздух в поместье спёртый, а плитка местами перепачкана чем-то подозрительно похожим на кровь. Карвер, в принципе, даже не сомневается, что это она и есть. В свете солнечного лучика пляшут мириады пылинок. — ...кровать, — кровать не застелена, однако, помимо самого Фенриса, это единственная вещь в комнате, которая не отпугивает от себя своим видом. На коже Карвера снова проступают пятна.       Какой же он неправильный, думает Карвер, какой странный — в голове у него всегда одно, а что получится на выходе — никогда не угадаешь. Лучше бы его сдали в зоопарк.       — Останешься? — спрашивает его Фенрис.       Карвер открывает рот, а затем закрывает, пытаясь определить по лицу Фенриса, чего бы хотелось тому. У него не получается. У него никогда не получается понять, что у других на уме, покуда всё не становится слишком очевидно и слишком поздно.       — Я, ну, если хочешь, — произносит он — очень, очень осторожно, пытаясь не нарушить хоровод пылинок.       Фенрис смотрит на него не моргая. Когда-нибудь потом, если Карвер не опростоволосится с их зарождающейся дружбой, он обязательно поинтересуется у Фенриса, как тому удаётся так долго не моргать. Прямо сейчас он изо всех сил пытается за ним повторить, но его самого хватает только секунды на четыре, и где-то в это мгновение до него доходит, что пора что-нибудь сказать. Но его опережает Фенрис:       — Я не против, если тебе так хочется.       — Без проблем, — отвечает Карвер. — Книги-то хорошие, мне нравятся. Им уже лет сто.       — По ним видно.       Фенрис проводит пальцами по тусклым сероватым корешкам, постукивает ногтём по выцветшей позолоте на одной из букв; Карвер усаживается у очага, пробует отогреть руки и ноги, старается при этом не выглядеть как неуклюжая тряпичная кукла.       — Тончайшее ферелденское мастерство, я полагаю?       Карвер ощетинивается, но тут же понимает, какие его книги на самом деле потрёпанные, раскисшие и неопрятные. Фенрис держит в руках вязкий катыш грязного толокна.       — В Ферелдене не принято церемониться. Всё кратко и ясно. Что на уме — то и на языке. Не то что у кичливых орлейцев.       — Ну что ж, это объясняет, почему ферелденскую поэзию по обыкновению не возводят в перл создания.       — Мы умеем писать, — возражает Карвер. — Просто в нашей поэзии синие занавески символизируют синие занавески.       — Именно поэтому ваши авторы создают преимущественно детские стишки и любимые лимерики Изабелы.       Фенрис улыбается. У него приятная улыбка. Карверу ещё не доводилось видеть такую на Фенрисовом лице, и ему хочется увидеть её как-нибудь снова. При мысли об этом он чувствует, как из плеч уходит напряжение.       — Да я даже не знаю, что такое лимерики.       — То, что в Ферелдене пишут вместо приличной поэзии.       — Знал бы, что ты дашь волю своему внутреннему орлейцу, сразу б домой пошёл, — бормочет Карвер совсем незлобно. Улыбка Фенриса становится чуть шире, и нет, думает Карвер, он остался бы в любом случае. — Так что, зачитаешь мне какой-нибудь лимерик или нет?       И Фенрис зачитывает, после чего слова начинают даваться Карверу немного проще.

__________________________

      Бетани Хоук была из тех девушек, которые заучивают любимые стихи наизусть, даже те, что без рифмы, даже те, что кажутся Карверу бессмысленным набором слов. Сама же Бетани умудрялась будто бы пропускать смысл сквозь себя каждый раз, когда слово за словом слетало с её губ. В этом они с Карвером совсем не были друг на друга похожи. Бывало, она зачитывала ему что-нибудь перед сном с такой непринуждённостью, с какой ей давалась магия и двигались её мышцы; а бывало, в глазах её вспыхивал огонёк, и она тут же бралась цитировать что-нибудь шаловливое и остроумное, после чего Карвер постоянно переспрашивал: «Ну и что это значит?».       Сейчас рядом с ним Фенрис; в промозглом свете чужого поместья он расщепляет поэзию на отдельные строчки, и внимание Карвера цепляется за каждое слово, за каждое дурманяще пыльное движение перевёрнутых страниц. Ни с того ни с сего строфы проносятся сквозь его сознание, прожигают горло, и Карверу хочется себя ненавидеть.       — Сердце, о сердце моё; обрати она взгляд на меня... — читает Фенрис — вот уже в пятый раз, в попытке отыскать смысл в мыслеформах и образах. Он не смотрит на Карвера. — ...я б познал утешенья безумие.

__________________________

      Фенрис выводит на пергаменте своё имя с теми же упорством и решительностью, с которыми делает всё остальное. Он не обращает внимание ни на перо, ни на пергамент, ни на одно живое существо рядом с ним. Давит на перо с такой силой, что после первых попыток на столе остаются царапины; со временем он понимает, что инструмент нужно держать мягче, но даже тогда чернила стекают на пергамент неопрятными пятнами. Слова, тем не менее, выглядят более уверенно, будто бы при необходимости они ещё долгое время продержатся между затхлыми страницами книги. Будто бы они выживут.       — Знаешь, сильное у тебя имя, — говорит Фенрису Карвер. Ему совсем не обязательно здесь сидеть, думает он; можно ведь просто оставить Фенриса наедине с книгами и пергаментом, пусть вон Себастьян ему помогает, но Фенрис не просит Карвера уйти, и Карверу нравится то, как у Фенриса движется челюсть, когда тот пытается распробовать новое слово, нравится мягкость его рта, когда он разбирает понравившуюся фразу. А ещё ему нравится вино, которое Фенрис имеет с избытком. — Фен-рис. Фенрис.       Карвер чувствует во рту вкус фенхеля и железа.       — Кар-вер, — вторит ему Фенрис. — Карвер Хоук. С таким именем только в битвы идти.       — С таким именем только по Нижнему городу слоняться. Единственная битва, на которой мне довелось побывать, больше походила на хоровод богомерзких поганищ, которые всячески пытались меня растоптать. Знаешь, по сути так всё и было.       Карвер, как и Фенрис, пьёт вино прямиком из бутылки, поскольку бокалов у них нет, да и так удобней. И вдруг очень старое, очень дорогое вино льётся Карверу в рот с необъяснимой лёгкостью, на которую его вдохновляет исключительно это место или, возможно, исключительно Фенрис. Фенрис смотрит на него — таинственно, искоса — Карверу по обыкновению не удаётся удержать на себе такой его взгляд. Карверу кажется, будто Фенрис смотрит сквозь него: изучает, как нескладно внутри него сложены кости, осуждает их безобразную, заострённую форму. И тут ему приходит в голову крайне неприятная мысль: а вдруг Фенрис и правда может видеть людей насквозь?       — Нет, — медленно произносит Фенрис. — Не единственная.       А затем фыркает.       — Я тебе просто принёс один сборник со стихами, а ты уже пытаешь меня анализировать.       В ответ Фенрис снова фыркает.       — Пожалуй, ты просто не разбираешься в поэзии.       — О, я много в чём разбираюсь. Фен-рис.       — Однако уж точно не в вещах изощрённого и эзотерического характера, — Фенрис снова берёт перо в руку, смотрит на пергамент с видом, отдалённо напоминающим смятение. — Очень прискорбно. Кар-вер.       — Что это значит?       — Что значит «разбираться»? «Прискорбно»?       Уголки его губ поднимаются в улыбке, и Фенрис едва слышно смеётся. Он забавный. Карверу нравится такой Фенрис, и Карвер думает, что и самому ему тоже нравится быть смешным, однако он сперва вырвет ваши кишки и сплетёт из них верёвку, прежде чем когда-нибудь в этом признается.       — Эзотический.       — Эзотерический. Термин предполагает совокупность знаний, доступных не каждому. Это нечто таинственное.       Фенрис ведёт пером по пергаменту широкими, размашистыми движениями, вскоре останавливается, и, когда он снова поднимает взгляд, на его лицо ложатся тени. У него очень горделивый нос, думает Карвер. По крайней мере настолько, насколько нос вообще может быть горделивым. Карвер делает ещё один глоток.       — Другими словами, это явление, Карверу Хоуку непостижимое.       Скажи это кто-то другой, Карвер тут же помрачнел бы и ушёл бы прочь, но перед ним Фенрис, и глаза у него яркие, и пишет он что-то интересное, что Карверу не терпится увидеть. Ему совсем не хочется отсюда уходить. Ему хочется сохранить это мгновение в памяти, он способен признать это даже вопреки своим девятнадцати годам. Возможно, это крохотное семя зрелости, что прорастает вверх по его позвоночнику. Возможно, за него всего лишь говорит вино.       — Просто я не особо сентиментальный. А вот ты такими темпами со дня на день перейдёшь на любовные романы про всякие девственные бутоны и жезлы страсти.       — Похоже, тебе и самому уже не терпится.       — А то. Жду не дождусь того дня, когда ты начнёшь зачитывать мне эротические сказки.       В мгновенном приступе леденящей сердце паники Карвер ловит себя на мысли о том, что он сморозил что-то необратимое и страшно глупое, однако лицо Фенриса по-прежнему сохраняет кроткое, мягкое выражение, поэтому ничего страшного, кажется, не случилось. Карвер сидит у очага и чувствует себя ошмётком жидкого варенья. О некоторых людях, думает Карвер, в лучшем случае никто не знает, а в худшем — они внушают ужас своими острыми краями и шероховатыми языками. К таким лучше всего приближаться с тёплой улыбкой на лице и, возможно, порцией вкусностей, с мирной простодушностью и доброжелательностью, по которым так изголодалась их странная животная сущность. Однако Карвер так не умеет; он может пинаться коленками, толкаться локтями, издавать неловкие звуки и поэтому предлагает Фенрису самое меньшее, на что он способен — расстояние, а так же время, за которое тот сможет придать этому расстоянию любую форму.       — Что ты там пишешь? — спрашивает Карвер, пока на пол с него стекает комковатое варенье. Его сердце пропускает удар, а затем ещё один и ещё.       — Подойти и посмотри, — отвечает Фенрис, и Карвер так и делает.       «Карвер Ховк» кое-как проглядывается из-под толстого слоя тёмных чернил.       «Карвер Хоук», — образовывается чуть ниже таким же жирным шрифтом, как и слова Фенриса, те, что повыше.

__________________________

      Однажды поздним вечером Карвер оставляет Фенрису записку рядом с полупустой бутылкой вина: «Хочешь, я принесу ещё книжек? А как насчёт бутербродов с мясом и сыром?»       Два дня спустя он находит у себя в ботинке ответ: «Да, хочу. И это тоже хочу. До завтро завтра».       Он перечитывает записку ещё раз шесть, а затем задувает свечу. Слова на пергаменте выглядят не слишком опрятно, однако получше, чем в прошлый раз, вне всяких сомнений. Карверу становится интересно, протягивает ли Фенрис руку к записке, чтобы коснуться неряшливых букв пальцами. Или, может, нет?

__________________________

      В устах Фенриса, его урчащим баритоном, «Однажды в сказке» зазвучала совершенно по-новому, даже лучше, чем в детстве, когда Карвер ещё верил всему, что там написано. Фенрис глотает слово за словом, ему не терпится добраться до конца; в нём таится голод, словно бушующее море, словно закат солнца; он продвигается вглубь истории с непреодолимым желанием перевернуть каждую страницу в тысячный раз, как будто бы в стремлении вернуть, отвоевать нечто потерянное. Карвер думает, что, возможно, так оно и есть, однако ничего не говорит. Он молчит, даже когда Фенрис берётся читать историю в четвёртый раз, и его пальцы начинают путешествовать по знакомым, протоптанным маршрутам страниц.       — Раньше мне хотелось быть рыцарем, — однажды вечером говорит Фенрису Карвер, набив желудок вином и плохо помятой картошкой. — Потом я захотел стать моряком. А затем гигантским кальмаром.       — В этом порядке?       У Фенриса очень яркие глаза, будто бы им известно нечто сокрытое от Карвера, или же Карвер просто-напросто опять себе чего-то навоображал. Карвер втайне надеется, что Фенрис не станет использовать полученную информацию для шантажа, хотя это, пожалуй, совсем на него не похоже.       — Вроде того. Временами мне всё ещё хочется быть кальмаром. Никаких забот, жрёшь себе рыбу да баламутишь водные просторы. А, и ещё до смерти пугаешь пиратов.       — В Тевинтере кальмаров едят. Щупальца и всё такое. Под всякими мудрёными соусами.       — Меня попробуй съешь, — возражает Карвер. Во взгляде Фенриса всё ещё плещется непонятный, неистовый блеск.       — Возможно, тебя просто нужно заправить правильным соусом.       — Ты бы так со мной не поступил.       — Посмотрим. Ты то и дело меня перебиваешь.       — А то ты не знаешь, чем всё закончится, — с зевотой отвечает Карвер. — И вообще, когда мы уже перейдём к пошлым рассказам?       Он смотрит на Фенриса боковым зрением и ловит на себе его взгляд; он замирает, как и его дыхание в горле.       — А ты уверен, что готов к этому, Хоук? Считаешь, что уже в достаточной мере возмужал для взрослых слов?       — Да я тебя прямо сейчас сам всему научу, — Карвер звучит уверенней, пытается сделать плотоядный вид, но в итоге, скорее всего, выглядит как растерянная антилопа. По какой-то причине он чувствует, будто ему жмёт собственная кожа; он не смотрит Фенрису в глаза.       — Всему своё время, — Фенрис говорит с уверенностью человека, который понимает, что вот-вот начнёт без запинки зачитывать вслух грязные словечки на новом интересном языке; взгляд Фенриса снова упирается в книгу, на острых скулах танцуют золотистые лучики света. — А пока нам предстоит сопроводить принцессу вниз башни, и у неё, я полагаю, будет ребёнок. Кто бы мог подумать.       «Однажды в сказке» всегда вызывала у Карвера необычные чувства: что-то в нём как будто бы возгорается, и то он этот мальчик, то он этот мужчина, и всё никак ему не удаётся нащупать мель среди этих буйных вод. Драконы, сражения, принцессы, затянутые в миры драконов, сражений, принцесс, и где-то среди всего этого сквозь туман доносится голос Фенриса — грозный, прохладный, как ветреная погода.       Карвер наблюдает за ним, как тот сжимает книгу обеими руками, и видит перед собой мальчика, который вдруг отыскал всё то, что даже никогда не рассчитывал полюбить: истину, красоту, утешение и то, как вдруг что-то затрепетало у него в животе от всего этого волшебства, от всего, что он однажды потерял и теперь вернул себе снова.       — Однажды в сказке, — читает Фенрис с новоприобретённой уверенностью, — вот как всё должно складываться и в остальных историях, соверешенно в каждой из них, — добавляет он, и Карвер ему верит.

__________________________

      — Но что ты имеешь в виду, — продолжает Фенрис, — когда зовёшь его «дрочилой»?       — Я имею в виду, что... Создатель! Я имею в виду то, что он дрочила. Тот ещё говнюк. Думает, что он всегда прав, а ещё он отрицает, что непонятное существо свило у него на голове гнездо, после чего в это гнездо нагадило, и вообще он дрочила.       — Но у этого слова есть и другие значения. Разные коннотации. Разный контекст, — Фенрис смотрит на него большими, невинными глазами, и в это безрассудное, унизительное мгновение Карвер думает, что они прекрасны. — Объясни.       — Ну, не совсем так, — начинает было Карвер, а затем: — Аа-а, Создатель!       — Ты думаешь об этом? Воображаешь, как чудовище снимает пояс...       — Нет! Нет-нет-нет, хватит, нет, о гузно Создателя, нет, поверить не могу, что ты, ты, нет!       Карвер начинает неистово багроветь, и Фенрис над ним смеётся, Фенрис улыбается широко-широко, и плечи его откидываются назад, и Карвер готов простить ему все издёвки.

__________________________

      Однажды вечером, когда летний воздух за окном особенно густой и болезненно влажный, Карвер возвращается домой со Рваного Берега — убитый и вспотевший — и находит на столе письмо.       Кому:       Достопочтенному Карверу Хоуку       Нижний город       Дорогой Хоук,       Это первое письмо в моей жизни и я не абешчаю обещаю что получится хорошо. Надеюсь оно настигнет тебя в добром здравии. Полагаю так нужно писать письма. Надеюсь тебе понравилось то как я назвал тебя в начале. Себастьян паказал показал мне пару обращений для писем и мне понравилось это. Но зазнаваться не спеши. Сегодня я купил сборник арлеской орлеской олр орлейской поэзии. Если хватит духу приходи ко мне и почитаем вместе. У меня есть печене и шака шоколад. Нет не горький.       До скорого,       Господин Фенрис       Кому:       Его Босоногому Величеству сера Фенрису       Верхний город       Дорогой Фенрис,       Кто бы мог подумать, что никогда раньше ты писем не писал — у тебя настоящий талант. Знаешь, это даже подозрительно: если бы я не знал, то подумал бы, что ты пишешь письма направо и налево, а мне просто не признаёшься. Если тебе такое нравится, я отправлю тебе целую гору писем из этого бессолнечного континента под названием Нижний город. Хорошо иметь цель в жизни!       Всё орлейское в этом мире и поэзия уже сами по себе не вызывают во мне никаких тёплых чувств, а вместе они сочетаются как капуста с горчицей. А ведь мы об этом говорили, я знаю, что ты помнишь, и я УВЕРЕН, что ты сделал это нарочно. Поверить не могу, что позволяю тебе так со мной поступить, но я приду. Возьму с собой что-нибудь покрепче. Каждый раз, когда в стихах будет что-то пафосное и драматичное, мы с тобой выпиваем. Уже на третьей странице будем в стельку.       До скорых встреч,       Достопочтенный Карвер Хоук

__________________________

      — Пьёт, пил, выпьет, — Фенрис сверлит собственную писанину яростным, но заинтересованным взглядом. То, чем он занимается, — это как учить новый язык внутри языка, очень нестабильный и странный, на котором сам Карвер не разговаривает и не понимает, зачем это пытается сделать Фенрис.       Безумие.       — Говорит, говорил, заговорит. Мечтает, мечтал, будет мечтать.       — Надирается, надрался, надерётся, — нерадиво бросает Карвер. В ответ ему адресуется Мрачный Взгляд Последнего Предупреждения.       — Убивает, убил, убьёт. Есть, был, будет, — Фенрис останавливается после каждого слова, чтобы сделать пометки на пергаменте. — Если будешь внимательным, почерпнёшь для себя что-то новое.       — Я и так знаю много слов. Просто мы с ними не того. Не так близки.       — Я хочу поглотить каждое из них, — говорит ему Фенрис. Есть в этом что-то свирепое, опасное, как лезвие ножа; Карвер этого не понимает.       — Я есть, я был, я буду, — говорит он. — Мы есть, мы были, мы будем.

__________________________

      Однажды ночью, прохладной и безлунной, когда на землю падает первый побагровевший кленовый лист, Карвер заваривает чай с нездоровой порцией сливок и сахара и берётся листать книги, что дал ему Фенрис — некоторые из них принадлежат Себастьяну и Изабеле, другие были куплены у купцов в Верхнем городе.       Книжные полки в спальне Фенриса — в общем, в том месте, где он хранит свои вещи и спит по ночам, где после уборки господствует атмосфера элегантности и респектабельности, и у Карвера язык не поворачивается назвать это место «спальней» — покрыты слоем пыли, завалены пергаментом, чернильницами и книгами, которые небрежно туда запихнули, не пытаясь соблюсти алфавитный порядок, и где они лежат с самодельными закладками меж страниц с загнутыми уголками и разговаривают на своём собственном языке.       На каминной полке демонстративно покоится древний неваррский приключенческий роман, который достался ему от Изабелы сто лет назад; в романе есть и громадные кальмары, и рыцари; хоть это было непросто, Фенрис дочитал его до конца, и теперь при каждом упоминании кальмаров он фыркает даже громче, чем обычно. Карвер, в свою очередь, всегда старается делать вид, что ему всё равно, хотя на деле это его очень забавляет.       — Выставил его на видное место, просто чтоб поиздеваться надо мной, — Карвер кивает головой в сторону книги. Фенрис замирает на середине страницы, поднимает взгляд, и в глазах его отражается огонь из камина, отчего сердцебиение Карвера заходится в бешеном ритме. А вдруг Фенрис взглядом способен вызывать у людей сердечные заболевания, или, может, ему не составляет труда рассмотреть каждую венку, что легко можно вырвать, словно слабо натянутые скрипичные струны?       — Да ты просто завидуешь моим рыцарским триумфам.       — То есть твоим кальмаровым триумфам.       — Ты смотри, и правда завидуешь. Не переживай, в море предостаточно других чудищ, выбери себе кого-нибудь другого.       — Пожалуй, обойдусь без морских чудищ, — Фенрис наблюдает за Карвером из-за краешка своей чашки. — Оставляю их тебе и твоему юному воображению. У тебя ещё осталось немного драгоценного времени, прежде чем тебя возьмут за шкирку и потащат в сторону взрослой жизни, кричи и пинайся сколько влезет — ничего не поможет.       Отчего Карвер вдруг чувствует себя совсем юным и глупым и девятнадцатилетним по каким-то юношеским, глупым, девятнадцатилетним причинам. У него надуваются щёки — самую малость.       — Я не...       — Я знаю, что ты не, — говорит Фенрис, как будто бы он только этого и ждал, и, возможно, так оно и есть. Он всё ещё не сводит с Карвера глаз, и Карверу вдруг становится обидно за свои аллергические пятна — ему бы очень хотелось быть в состоянии удержать на себе Фенрисов взгляд. — Признаюсь, я тебе завидую.       Между этими двумя видами зависти существует отличие; у них, по сути, совершенно разное значение, хотя Карвер может себе представить, что два этих слова — троюродные родственники, которые скорее всего сношаются по выходным.       У Фенриса слегка охрип голос, а пальцы перепачканы чернилами, и вдруг Карверу хочется протянуть руку и коснуться костяшками Фенрисового подбородка. Он ёрзает в кресле.       — Мне следует вернуть книгу Изабеле. Возможно, взамен она даст мне какой-нибудь эротический рассказ. Ты был столь терпелив.       — Таких рассказов и в Верхнем городе полно, — говорит Карвер. — Вот уж продавцам ты точно понравишься. Крепкий эльф со внушительными бровями и мечом, размером с могучий дуб, на досуге почитывает россказни о несчастной любви и прочей девчачьей ерунде. Хотя подозреваю, что половина продавщиц сами втайне в тебя влюблены.       — О несчастной любви всегда интересно почитать, — возражает Фенрис. И опять он это делает: склоняет голову и обмазывает Карвера взглядом, и это невозможно растолковать ни на одном языке, известном человеку, эльфу, гному или орлейцу. — Как и, впрочем, почти о любой другой любви.       — Ещё как, — Карвер напрягается, ему жарко, он тянется за бутылкой вина. Его рука задевает руку Фенриса, который, по-видимому, разделяет его желание выпить.       — Извини, — бормочет Карвер. Руки у Фенриса тоже словно могучие дубы. Фенрис берёт книгу в руки, продолжает читать, они пьют, а сердцебиение оставляет в груди Карвера вмятины; о случайном касании они больше не упоминают.       — Разве ноябрю нужны, — зачитывает Фенрис, осторожно, с паузами, — потрясения весны?       Когда он затихает, Карвер думает, что тот просто задумался над очередным словом, однако стоит Карверу оглянуться, он понимает, что Фенрис за ним наблюдает: губы его приоткрыты, словно он преисполнен ненавязчивых, сонливых размышлений. У Карвера засвербело во всех органах сразу.       — А почему они тебе не нравятся? — спрашивает Фенрис. Его колено находится в миллиметрах от колена Карвера.       — Что не нравится?       — Почему тебе не нравятся рассказы о любви?       Он снова не моргает. По ночам, когда Карвер уходит домой, Фенрис, должно быть, начинает моргать, как одержимый, чтобы вдоволь увлажнить глаза.       — Я такого не говорил.       — Ты на это намекал. Несколько саркастично. Что крайне не подобает делать кальмару.       — Но я... откуда мне знать! — говорит Карвер с чуть большим надрывом, чем ему бы хотелось. Как обычно. — Я такое не читаю, поэтому понятия не имею.       — Твоя семья.       — Семью я люблю, — соглашается Карвер, — даже тех её членов, которые ведут себя так, будто им бельё жмёт в одном месте. Но это ведь не то, — говорит он скорее себе, и тем не менее Фенрис всё равно его слышит. — Я не знаю. Просто... не знаю.       — Ты должен... ты заслуживаешь... — Фенрис запинается. Взгляд его снова устремлён в стихи, куда-то совсем мимо слов; Карвера захлёстывает облегчением и сожалением в одночасье. — Я слышал, что со временем большинство гигантских кальмаров находит себе пару.       Карвер не сдерживается и громко смеётся, чувствуя, как столкнулось под столом его колено с ногой Фенриса. Ему хочется высунуть голову из окна, вдыхать ледяной воздух до тех пор, пока лёгкие его не скукожатся, словно чернослив; ему хочется провести большим пальцем по Фенрисовой переносице, по его губам, подбородку.       Глотая вино, он пытается посмеяться над тем, насколько его желания абсурдны, но в итоге вино только льётся ему на рубаху, и ему становится до неистовства, до смеха, до исступления интересно, такой же ли Фенрис на вкус, как и его имя.       Пролитое вино, и вкус имён, и зудящие органы, и ведь всё это даже не в первый раз. «Клеймо умалишённого», — с мрачным видом думает Карвер; ряды умалишённых он пополняет в нежном и хрупком возрасте девятнадцати лет.       — Пытаюсь научиться новым словам, — продолжает Фенрис, — и каждая новая попытка знаменуется совершенно новым началом и новым провалом.       Эти слова пульсируют где-то глубоко-глубоко в районе пищевода Карвера Хоука.

__________________________

      «Дом», думает Карвер, это существительное. Существительные, думает Карвер, это Очень Важно. Существительные это мать, лучшие друзья, синее бельё, что приносит удачу. Существительные это довольная улыбка старшего брата, согнутая записка в кармане, любимое стихотворение сестры, обещание, данное однажды летней ночью под полной луной. Существительные это память, а память, думает Карвер, это дом.       Когда дни становятся короче, когда небо, затянутое морозом и пепельными облаками, тяжело нависает над горизонтом, он делится этими мыслями с Фенрисом. Они только-только закончили отмывать полы, в комнате пахнет хвоей и бушелем лимонов, которые будто бы со взрывом оросили пол соком. Запах такой сильный, что хватит повалить небольшого дракона, но пока Фенрис тихонько читает рядом с Карвером у очага, пока за окном танцуют снежинки, до всего остального Карверу нет дела.       — Нет, это не просто какое-то «место», — объясняет Карвер, когда Фенрис нахмуривается. Юный скиталец из рассказа вновь отыскал свой дом, а Фенрису с его неутолимой тягой к странствиям стало интересно, что же это такое — «дом». — Это скорее... какое-то чувство. Не знаю.       — Врать ты не умеешь, — отвечает Фенрис, и Карвер запинается. — Рассказывай.       — Ну это... вот дом Гамлена, например. Я там живу, и семья моя там живёт, но в этом месте я не чувствую себя «как дома», понимаешь?       Фенрис переводит взгляд на книжную полку. Пыли там уже поменьше, но книги до сих пор свалены в нескладную кучу.       — Дом это... всё то, что ты любишь, наверное. И далеко не всегда это место из кирпича и цемента.       — И что же ты любишь? — спрашивает Фенрис, не отрывая глаз от стены. Наверное, дальше им предстоит отмывать именно её.       — Знаешь, от таких вопросов я чувствую себя девчонкой. Дневник мой, кстати, почитать не хочешь?       — Ты не девчонка. Женщинам свойственна дальновидность, и они способны сосредоточиться, в отличие от тебя. Отвечай.       — Создатель, какой же ты!.. Ладно, — вымученно восклицает Карвер, запуская пальцы в волосы в немой мольбе: только бы Фенрис не поднял его на смех, хотя он никогда раньше так и не делал. Ну... да, делал, причём постоянно, но не тогда, когда Карвер говорит ему что-то очень-очень важное. Не тогда, когда речь идёт о вещах хрупких, на обе ноги хромающих, чем Карвер никогда ни с кем не делится.       — Я любил... люблю сестру. У неё была привычка разделять чулки на зимние и летние. Она любила поэзию. У неё были мягкие руки. Я люблю её, — он произносит это ещё раз, потому что «любил» — это нечто предельное и далёкое; «любил» подразумевает, что вот есть начало, а вот — конец, как будто бы любить Бетани можно перестать.       Как-то раз Бетани рассказала ему историю об одной королевской семье, члены которой были названы в честь звёзд: точно звёзды, они пылали юрким светом, а затем — бах! — и умирали, сгорали столь же неистовыми вспышками, разбивались на маленькие осколки, а вместе с ними и воспоминания о прекрасной, но недолговечной славе. И всё, что после них оставалось, — призрачная невесомость, едва ли даже реальная. Карвер цепляется за настоящее время.       — Она бы тебе понравилась, — говорит он Фенрису. — И ты бы ей понравился. Скорее всего она бы поинтересовалась твоим мнением о последней балладе мсье дю Крохотная Пиписька.       Фенрис замирает; его челюсть сжимается так, как это обычно бывает, когда ему хочется что-то сказать, но он не знает что или как. Карвер искоса за ним наблюдает и продолжает говорить, потому что знает, что этого сейчас хочет Фенрис.       — А ещё люблю, как пахнут мокрые собаки, люблю яблочные пироги, и когда лягушки издают такие странные звуки... не совсем «ква!», скорее какое-то хрипловатое «ррр-р!», а, и ещё свежее бельё, мамину подливку... Люблю, когда месяц ещё не полный, и это чувство, когда выспался, но при этом не спал слишком много. Люблю ворсистые одеяла и смеяться без причины. Ну и, наверное, те рассказы, что ты читаешь, — добавляет он, и ему не нужно смотреть на Фенриса: Карвер и так знает, что в это мгновение тот теребит в руках пробку из-под вина. Фенрис делает это каждый рай, когда ему грустно или неловко, или когда он о чём-то переживает, или когда просто не знает, чем ещё заняться. Переступает с ноги на ногу, впивается ногтями в винные пробки, кромсает пергамент на кусочки поменьше.       — Всё это я люблю. И также люблю память об этом... возможность слепить в голове воспоминание из отдельных моментов, отчего сразу же становится хорошо. Где бы я ни был, я всё равно буду это любить, — говорит Карвер, и внезапно он чувствует себя слишком старым и слишком молодым, и будто бы ему даже приблизительно не хватает красивых слов, чтобы объяснить свои кривобокие мысли. — Это... наверное, и есть дом. Вот что это значит. Извини, такой вздор, я же говорил, что получится сопливо, — бормочет он, бросая осторожный короткий взгляд в сторону Фенриса; тот оглядывается по сторонам, будто никогда ничего подобного не видел. Такое изменение в его поведении едва уловимо, однако Карвер замечает: у Фенриса поднимаются брови, учащается дыхание, взгляд его мечется между пустой вазой, незаправленной кроватью, стопкой книг, пергаментом и сундуком в углу, затем опускается вниз, скользит по вымытому полу, а после — медленно — Фенрис переводит взгляд на Карвера, у которого резко всё в животе обрывается, делает тройное сальто и уезжает с цирком на гастроли. Но Карвер не отводит глаз.       — Ты сводишь на нет каждое своё слово — до того, как начинаешь говорить, и после. Это радражает.       — Ну прости, пожалуйста, мать твою за ногу, мне очень жаль, — огрызается Карвер. По крайней мере пытается, но в итоге получается как-то слишком нервно.       — Надеюсь, что это так, — отвечает Фенрис, но линия рта его расслаблена, у глаз проступают морщинки — от потехи и чего-то ещё, чего-то яркого и томного, похожего на нежность; а может, это что-то другое. — Мне кажется, что дом это, вероятно, то, что лежит у тебя на плечах. Если это так, у меня ещё будет возможность узнать самому.       «Дом» это существительное. «Фенрис» — существительное. «Карвер» — тоже существительное.       И когда Карвер складывает все три существительных вместе, когда вспоминает о скользких полах, о падающем снеге, об искажённых тенях, что появляются по вечерам, — Карвер понимает, что, где бы он ни был, он по-прежнему будет дома, что бы ни случилось.

__________________________

      Под утро Карверу снится обычный утренний сон: красочное, безумное сновидение, которое обычно никак не укладывается в голове, после которого целый день пытаешься исследовать тёмные закоулки своего воображения и ставишь под вопрос то, насколько трезво стоишь на ногах в реальном мире. Спустя годы такие сновидения подчас по-прежнему дают о себе знать, как будто бы напоминают о своём существовании, о том, что ты очень, очень плохой мальчик.       — Как долго я вожделел тебя, — говорит Фенрис, вот только это не он, это Создатель. — Неужели нашей любви не суждено свершиться? Неужели ты отринешь мою руку, моё благословение и даже мою душу?       — Не могу я более тебе противиться, как не могу не дышать!       Карвер смутно отдаёт себе отчёт в том, что на нём надето платье. Тонкое и свободное, как мел белое, и всё же оно издаёт мягкое золотистое сияние; он чувствует себя чище свежевымытых душ тысячи девственниц. Потому что у него есть нимб.       — Нет, полно! Полно! Я люблю тебя. Поистине, сколько лет мы чуждались наших желаний, однако полно! Я хочу быть с тобой, только с тобой! Скажи же, скажи, что любишь меня — и я твоя, — восклицает Карвер-Андрасте.       — О, — шепчет Фенрис, который на самом деле Создатель, который стоит очень близко, который крайне непреклонен, и чей жезл страсти, твёрдый как сталь, упирается Карверу-Андрасте в бедро, — но что же это, любовь моя? Что за поэзия тебе слышится, милая? Откройся мне, поясни свои слова, и земля вместе с небом содрогнутся от силы нашего соития!       Это всё так похоже на сюжет книги, что Изабела просунула Карверу в задний карман одним дождливым вечером. В принципе, всё происходит точь-в-точь, как в той истории, вот только у Карвера нет пышной груди и мягких женственных форм, однако каждой своей священной жилкой он совершенно явно чувствует описанное в книге возбуждение, вызванное божественным вожделением.       Фенрис, который на самом деле Создатель, кладёт руки Карверу-Андрасте на талию в ожидании ответа. В это самое мгновенье Карвер, к счастью, просыпается; покрывало сбилось где-то в ногах, а глаза, судя по ощущениям, вот-вот вылезут из глазниц. В исподнем ему становится очень, очень тесно.       Карвер думает: «Мм-шш. Брр-рпфф. Чего?»       На другом конце комнаты громогласно всхрапывает Гаррет, совершенно не обращая внимания на катастрофический взрыв, который только что произошёл в голове его младшего брата.       Карвер думает: «Так, стоп. Это вообще законно?»       Наконец до него доходит, что в исподнем у него очень, очень тесно.       Карвер думает: «Ну твою ж мать».

__________________________

      После кошмара в логове работорговцев слова Фенриса как будто бы сжимаются в когтистые комочки, приобретают резкое, грубоватое звучание, лязгают, потрескивают, даже когда Фенрис молчит. Карвер хочет к нему прикоснуться, хочет обхватить его руками, прижать к себе — крепко-крепко — стереть из его памяти последние события, избавить его от тревог, от всего, из-за чего его тело выглядит как груда булыжников, что вот-вот обвалится.       Карвер хочет.       Конечно же, он не знает, как ему это сделать: он слеплен из выпуклых коленок и мальчишеских сомнений. Однако к этому времени Карвер Хоук в меру повзрослел и помудрел, теперь он знает — так, как это может знать только Карвер Хоук, — что ничего из того, что ему так хочется, сделать нельзя. Нельзя вернуть человеку то, чего он лишился. Можно только продолжать его любить.       И поэтому Карвер приносит Фенрису стихи, приносит ему всё, до чего доходят руки.       И поэтому Карвер слушает.       — Всё глубже, и глубже, и глубже в могильную тьму, — читает Фенрис. У него подходящий голос — тягостный, преисполненный яростью, которая, кажется, ему не по силам. — ...тихо уходят они. Красивые, нежные, добрые; кротко уходят они, умные, мудрые, смелые. Я знаю. Но не одобряю. Я не смирюсь.

__________________________

      В «Висельнике», когда Карвер играет в карты, к нему в рукав проскальзывает сложенная пополам записка, что чуть ли не приводит к язвительному комментарию со стороны Андерса.       «У меня есть вино, клубничныйпирог, и новые, неварзкие неваррские рассказы. Также, мне нравятся запятые».       Под столом Карвер мягко вкладывает в руку Фенрису свой ответ.       «Ты всегда знаешь, чем меня порадовать, раз уж речь зашла о пунктуации».

__________________________

      Беседа, как Карверу всегда казалось, — вещь странная и несуразная. Подчас сразу знаешь, что сказать, как будто бы срабатывает некий животный инстинкт, и мышцы начинают двигаться сами по себе; а иногда каждое слово приходится тщательно обдумывать, прежде чем сбросить его с языка, и даже после этого всё равно получается какая-то неладная каша. Перебрасываешь слова у себя во рту языком туда-сюда, словно яблочные косточки, в надежде, что из них вырастет красивое дерево или, возможно, кустарник. Хотя бы что-нибудь.       — Знаешь, что нам нужно сделать? Надо избавиться от тех... мухоморов у парадной двери, — объявляет Карвер однажды вечером после того, как Фенрис надышался пыли и знатно чихнул. Он мило чихает, и как-то ну очень уж глупо об этом думать по большому ряду причин.       — Кажется, под мухоморами живёт жаба.       — Жабу не трогать, — хмыкает Фенрис. — Я дам ей имя.       — Кому — мухоморной куче или жабе?       — Обоим. Это и их дом тоже.       Карвер замирает с пыльной тряпкой в руке.       — Есть сказка о девушке, которая поцеловала лягушку, и та превратилась в принца. Попробуй, того гляди выскочит Себастьян и заберёт тебя в своё волшебное грибное царство.       — В сказке была лягушка, а не жаба. И нет, я не стану прикасаться к ней губами, — отвечает Фенрис. — Жабы не любят целоваться.       — Да, но а вдруг.       Фенрис смотрит на Карвера, как он это иногда делает — исподволь, с интересом.       — Да ты же, чтоб тебя, станешь королём. Орлейским, скорее всего.       — Только потому что мне хватает терпения наслаждаться поэзией. И я глубоко мыслю.       — У меня от этого нос чешется, — бормочет Карвер. — А я бы её поцеловал. Облизал бы ей лапки.       — Пожалуй, ты тоже способен глубоко мыслить, — подмечает Фенрис, и уголки его губ приподнимаются так, как это любит Карвер. — Глубины эти неизведанны и аморальны, но тем не менее. Однако ты бы мог поцеловать кого получше, — добавляет Фенрис — загадочно и проницательно, и всё у Карвера внутри снова переворачивается с ног на голову.       «Пыф», — говорит Карвер.       «Фырк», — говорит Фенрис, и больше они об этом не упоминают.       Да, думает Карвер, до чего же странно то, как слова оплетают их; он с лёгкостью может поведать о том, как Фенрис дышит в перерывах между предложениями, о том, как движутся его запястья, когда он жестикулирует, о его чётком, точном произношении. До чего же просто им было взрастить их собственный диалект.

__________________________

      — Par les soirs bleus d’été, j’irai dans les sentiers, — произносит Фенрис одним приятным весенним днём. Слова льются изо рта Фенриса легко и непринуждённо — и Карвер давится вином. — Picoté par les blés, fouler l’herbe menue.       — Фенрис, ты меня прости, но я на пижонском не разговариваю, — Карвер изо всей мочи старается говорить ровным тоном, потому что Фенрис и орлейская поэзия совершенно явно не имеют ничего общего с тем, как капуста сочетается с горчицей. Фенрис и орлейская поэзия сочетаются как голая кожа и шёлк, как шампанское и лепестки роз, как шоколад и... шоколад.       И снова лицо Карвера принимает этот странный вид, что в последнее время случается с ним всякий раз, когда Фенрис стоит рядом и читает стихи. Карвер становится похож на гуся с несварением.       Не обращая внимания на самую настоящую священную войну, которая только что разгорелась у Карвера под лёгкими, Фенрис продолжает:       — Rêveur, j’en sentirai la fraîcheur à mes pieds, — почти шёпотом. — Je laisserai le vent baigner ma tête nue.       — Ты где этому научился? — хрипло выдавливает из себя Карвер.       Он понятия не имеет, о чём говорит Фенрис, но его органы плавятся изнутри.       Орлейский язык.       Да этим голосом.       Который исходит из этого рта.       — Je ne parlerai pas, je ne penserai rien, — говорит Фенрис, и у Карвера растворяется печень. У него потеют ступни, он не может вспомнить, как двигать конечностями.       — Mais l’amour infini me montera dans l’âme, et j’irai loin, bien loin.       — Ты всё это время брал уроки, — бессвязно лопочет Карвер, вспомнив, наконец, как говорить (и то не до конца). — Намеренно.       — J’aime les mots, — Фенрис исподволь ему улыбается, и улыбка у него шаловливая, красивая, как и его покатый подбородок, и движение губ, что нашёптывают Карверу самое важное, а затем — бах! — и он всё понимает; впервые за всё время Карвер чувствует, как что-то у него внутри шевелится, оживает, и кровь вскипает от каждого слова, от каждого воспоминания, от открывшейся правды, от любви.       Вспышка.       Все звёзды, что он носит в себе, выстраиваются в ряд.       «Вот чего мне не хватало».       — J’aime les mots, — снова говорит Фенрис, и Карвер — когда рот его переполнен поэзией жизни и дыханием — касается пальцами Фенрисового запястья, тем самым говорит ему всё, что Фенрис, почему-то Карвер в этом уверен, хочет услышать.       — Qu’un brûlant amour. Mon cœur est plein d'amour, — продолжает Фенрис, и кто знает, где он этому научился. Они молчат, и Карвер слышит тишину, чувствует, как та эхом отзывается у него внутри, вторит именем Фенриса, которое рифмуется со всем на свете.

__________________________

      Весной кроны деревьев вспыхивают зелёным. Буйная зелень символизирует жизнь.       Слова перекатываются у Фенриса на языке, как гранатовые семечки; окна в его комнате распахнуты настежь, впуская внутрь тёплый, юркий ветерок, который тревожит покой всего дома и играется со страницами Фенрисовых книг.       — Супротивный, — зачитывает Фенрис по слогам. — Что это значит, Хоук?       — Но я же невежда, — недовольно бурчит тот, когда шторка поднимается от ветра и шмякает его по голове. — Давай. Расширь мой словарный запас. Мы оба знаем, ты этого хочешь.       — Сопротивляющийся. Норовистый, — Фенрис поднимает брови, уголки его губ тянутся вниз: это выражение он, кажется, бережёт до тех времён, пока Карвер не начинает особенно бестолково себя вести. — Хватит избивать мои шторы. Подойди.       Карвер усаживается на ковёр рядом с Фенрисом и что есть сил пытается не обращать внимания на то, как голос Фенриса касается кожи, как приятно Фенрис пахнет — пылью, листьями и лавандой.       — Непреклонный, — говорит Фенрис, двигая длинным указательным пальцем по странице. — Не поддающийся уговорам. Тот, кого нельзя усмирить.       — Раз уж ты уже проглотил словарь, зачем снова всё это повторять?       — Не ради себя, — отвечает Фенрис, не поднимая глаз, но Карвер почти что слышит, как медленно изгибаются в улыбке губы Фенриса. — Ради тебя.       — Скромного полчища моего лексикона тебе, значит, недостаточно?       Фенрис фыркает.       — Ну давай. Учи меня своим бесполезным словам, которые никто даже не использует. Пущу их в дело в разговорах с Гарретом, вот у него глаза на лоб полезут.       — Неискушённый, — продолжает Фенрис; в книгу он не смотрит. — Неопытный.       Это слово у Карвера во рту кажется горьким и ломким; когда он говорит об этом Фенрису, тот смаргивает, и его рот принимает эту странную форму, которую так любит Карвер, как будто бы Фенрис не может решить — то ли улыбнуться, то ли нахмуриться, и в итоге просто корчится. И это чудесно.       — Смешной, — говорит Фенрис.       — Я знаю, что это за слово, — перебивает его Карвер.       — И каково оно на вкус?       Если бы Карвер не знал Фенриса, то подумал бы, что он над ним издевается, но даже если это и так, слова Фенриса преисполнены ласки и лёгкости, и Карвер при всём своём желании не может на него сердиться.       — Как чай с лимоном.       Фенрис переводит взгляд на его рот, и каждый нерв в теле Карвера растягивается как макаронина.       — Почему?       — Потому что чай с лимоном это смешно. Но мне нравится. Не знаю.       — Очаровательно, — Фенрис смотрит ему в глаза, и в ярком взгляде его вспыхивает что-то новое. — Странно. Забавно.       — Слишком много слов за раз.       Карвер не отводит глаз, даже когда к его локтю прикасаются Фенрисовы пальцы. Очередной порыв ветра, и Карвер вздрагивает всем телом.       — А какой на вкус я?       Лицо Фенриса оживает; Карвер никогда не видел его таким молодым, таким красивым; глаза Фенриса как вспышка летнего зноя, как ветер в волосах.       — Как железо, фенхель и семечки подсолнуха, — отвечает Карвер, и они так близко друг к другу.       Они так близко.       До чего же просто обвинить в этом сильный ветер.       В конечном счёте, когда Фенрис прижимается губами к губам Карвера, на вкус он словно студёное, сладкое вожделение, и всё это принадлежит только Карверу, переполняет его, точно полноводная река.

__________________________

      Есть такие слова, такие фразы, непостижимые ни единой душе во всём мире, предложения без синтаксиса, с острыми колючками, завёрнутые в гипс да бинты, лишь бы никто не увидел, как те под ними кровоточат.       «Всё очень сложно».       «Нет, правда, это я виноват».       «Ты заслуживаешь куда лучшего, чем...»       «Je ne sais pas, je ne sais pas», как сказали бы в Орлее.       Такие предложения слеплены из допущений, ошибок и неведения.       «Неразделённые чувства», — думает Карвер. «Неразделямые», — знает Фенрис.

__________________________

      Карвер до вечера помогает матери со стиркой, ходит ведь день раздражённый и в целом ведёт себя как проблемный подросток, а потом находит в кармане постиранных брюк записку. В это же время Гамлен где-то пропивает их деньги, Гаррет где-то геройствует, и дом остаётся на Карвере, а у Карвера остаётся забитая мыслями голова — в общем, сочетание не из лучших.       «Я хотел бы с тобой поговорить», — значится в записке поплывшими чернилами.       Карвер оставляет записку сохнуть на подоконнике в солнечном свете и думает, какие бы слова подобрала для него сейчас Бетани, будь она рядом.

__________________________

      Время и расстояние делают с голосом Карвера что-то странное. Слова застревают в горле, царапают изнутри; он движется неестественно и неумело, будто бы несколько месяцев жил вдали от цивилизации и позабыл, как это нужно делать, когда улыбаться, когда сопереживающе щёлкать языком, выражая понимание, хотя на деле ничего не понимаешь. Карверу кажется, что из-за этого страдают все вокруг, но в первую очередь он сам, а вместе с ним — неловкий прыщавый подросток, который постоянно живёт у Карвера в животе.       Когда ему открывает дверь Фенрис, когда солнце заливает небосклон кроваво-красными ручейками, тело Карвера ломит от желания и страха и по прочим всевозможным безобразным причинам, которые он что есть мочи пытается подавить.       Ему хочется сказать: «Всё хорошо. Я не убегу, обещаю. Всё хорошо».       Он говорит:       — Я скучал.       Фенрис — голос его пронизан занозами да осколками, и всё же ничего сильнее этого голоса Карвер никогда не слышал — спрашивает:       — Останешься?       И Карвер отвечает:       — Останусь.

__________________________

      Свобода, как указано в личном словаре Фенриса, это возможность отдавать себя другим в той мере, в которой тебе хочется; это возможность отказывать и соглашаться; это и жадность, и щедрость; это и знание, и неведение. Это, прежде всего, набор решений, которые делаешь только за себя, значительных и не очень; свобода это то, из чего слеплены кости и кровь, это всё то, что делает тебя тобой. Фенрис объясняет это Карверу, и тому кажется, что он почти, почти его понимает.       — В таком случае, кто ты такой? — спрашивает Карвер, и он всё ещё не уверен в том, как нужно двигаться, он все ещё не уверен совершенно ни в чём.       — Я хорошо управляюсь с оружием и учу новые слова, — отвечает Фенрис. — В моём доме чистые полы, а также здесь живёт жаба. Мне нравятся яблоки. Я хочу изучить орлейский язык.       — Тут уж давай без меня, ладно? — говорит ему Карвер, как будто бы, будь у него деньги, сам не скупил бы ему все сборники со стихами в Вал Руайо до единого. — Я знаю от силы слов пять, от которых толку-то небось никакого.       — Когда я немного подтянусь, — Фенрис указывает рукой в сторону комнаты, и его перепачканные чернилами пальцы останавливаются на пергаменте и пошатывающихся кипах книг, — то, возможно, сам смогу учить других. Я смогу научить тебя.       Фенрис ласково ему улыбается — Карвер чувствует себя победителем и так сильно заливается краской, что ему приходится отвернуться.       — Однако это, пожалуй, будет нескоро. Помнится, я застрял на этапе с кальмарами и рыцарями.       — Один раз я уже это пережил, правда? У меня железное терпение.       — Возможно, в твоём собственном искажённом понимании этого слова.       «Фырк», — говорит Фенрис.       «Пыф», — говорит Карвер.       И всё у них будет хорошо.       Пальцы Фенриса переплетаются с пальцами Карвера — осторожно, будто бы вот-вот уколют, словно булавка, и тут же пропадут — но Карвер его не отпускает, держит его так нежно, как только на это способен, и просто дышит с Фенрисом в унисон.       — Я тоже яблоки люблю, — говорит Карвер. — Да и поэзию тоже, в принципе, но совсем немного, и то по твоей вине. Что делать с остальным, я уж как-нибудь придумаю.       Он притягивает Фенриса поближе и думает, что это, наверное, и есть свобода: ты, ещё одно такое же дышащее тело подле тебя, и вместе вы пробираетесь сквозь тьму.

__________________________

      Любовь — до чего же нелогичное слово, определение которому никто не может дать, а все словари совершенно беспомощны перед лицом его сложной простоты и незамысловатого лабиринта противоречий. Почти в каждой книге, что когда-либо читал Карвер, в каждом стихотворении и каждом приключенческом романе, которые одним за другим глотал Фенрис, — в каждой из этих историй хотя бы мельком упоминается о любви, и там это выглядит так... прелестно. Любовь в таких историях это как сходить с ума по человеку, но при этом быть совершенно здоровым; это когда твои органы не собираются строить карьеру акробатов антиванского цирка; от такой любви ты всё ещё можешь дышать и ни разу не опьянён вашей общей глупостью.       Любовь отрывает от реальности; она путает слова, вызывает ненужные безрассудные мысли: например, стоит взглянуть на бороду старшего брата-слюнтяя, и подчас начинает казаться, что вот-вот в комнату войдёт сестра, улыбнётся твоей любимой улыбкой и заговорит с тобой стихами, в волосах у неё будут фиалки, а на губах заблестит черничный сок.       Любовь это причина, по которой Карвер сидит на полу поместья Фенриса однажды поздней летней ночью, а кровь его вскипает от звучного голоса и слов.       Любовь наполняет удары его сердца ритмом стихов, которые читает Фенрис.       Любовь это причина, по которой Карвер думает: «Я люблю орлейские баллады».       — И каждый новый раз твоё лицо я вспоминаю снова, — читает Фенрис, его колено прислонено к колену Карвера, а плечи невероятно расслаблены. — Ты поздно ночью воротишься к моему окну.       Карвер наблюдает за Фенрисом, Фенрис следит за страницами, и Карвер позволяет ему взять его руку в свою, перевернуть ладонью кверху и скользнуть большим пальцем по запястью, проследить за узором вен; они оба такие сильные, думает Карвер, но сила это непростой, страшный урок, ненужный и незаслуженный.       Он это понимает.       И Фенрис это понимает.       Карвер пододвигается поближе, чувствует запах железа и кедровой коры, знакомый, как старая рана.       — В безнадёжном слиянии я склонюсь над тобой, над бездной «ты здесь» и «не здесь», — продолжает Фернис, — научусь любить тебя заново — сызнова.       — Ох уж эти орлейцы, — фыркает Карвер. Фенрис не отпускает его запястье, и Карвер цепляется за это прикосновение, как последний осенний листик цепляется за ветку. — Кучка пижонов.       — Действительно. Отчего-то я уверен, что прямо сейчас кто-то из них кипит от злости из-за того, что Карвер Хоук в очередной раз ложно истолковал его шедевр.       Фенрис поворачивается к Карверу. А глаза у него зелёные, зелёные, зелёные, и Карвер не может дышать.       Любовь это бессмысленно, глупо, так страшно, что подчас становится сложно контролировать мочевой пузырь. Любовь вынуждает сердце научиться биться в ритме восхищения и страха. У любви нет имени, нет возраста, ей ни до чего нет дела; любовь это дом, память, это жизнь, а также храбрость, необходимая, чтобы защищать всё это до самой смерти.       Любовь это милосердие, ниспосланное на Карвера, когда Фенрис берёт обе его руки в свои и наклоняется ближе, пока не утыкается носом Карверу в щёку.       Любовь это время, расстояние и надёжная тишина во тьме.       Любовь это смятая записка.       Любимое слово.       Неотмеченная территория и всё в её пределах.       — Прикоснись ко мне, — шепчет Фенрис, и Карвер к нему прикасается.

__________________________

      Поздно ночью, когда с гор спускаются первые зимние ветра, Фенрис кладёт голову Карверу на живот и читает до тех пор, пока на горизонте не начинает светать. Читает старые истории, такие, о которых все знают, которые не меняются с годами, самые простые. Карвер любит каждую из них.       — И если они не умерли, то живы они и доселе, — заканчивает Фенрис, пальцы его скользят по корочке.       — Знаешь, жутковато это, если так подумать, — говорит Карвер, без задней мысли пропуская сквозь пальцы Фенрисовы волосы. — Они всё ещё живы. Нет, ну а что? Мы вот тоже.       — Мы тоже, — вторит ему Фенрис, и внезапно слово «живы» становится невероятно красивым.       — Так что, ещё одну? — спрашивает Карвер. Фенрис улыбается и переворачивает страницу.