flight

Донхёк старается справиться, честно, но у него не выходит абсолютно ничего. Все навыки будто исчезают вот так вот просто, «не рисуется», «не пишется». «Не живётся». Просто одно сплошное «не» вдруг появляется каким-то утром и не отпускает его до сих пор. Своеобразная зависимость быть неудачником, наверное. Джено говорит, что это пройдёт. Тэён говорит, что так бывает. Ренджун говорит как-то по телефону, что это не пройдёт, и что не будет ничего хорошо, и что Донхёк — обычный человек, и что у каждого второго примерно то же самое. После этого он больше не слышал звонкий голос и не видел чужие острые черты тоже. И все стало еще, мать вашу, хуже. Рисовать без желания все равно что встречаться с кем-то, не имея чувств. И Донхёк не рисует, потому что он нормальный, с настоящими чувствами, и не будет вместе из жалости. А бумага жалости не терпит. Только принимает все в себя: боль, злость, ненависть, а оно ведь все отразится. Выльется вместе с красками и расскажет все, что творится на душе. Донхёк не рисует уже неделю, и ему только хуже. Руки чешутся, и желание провести грифелем по бумаге все выше. Но стоит взять в руки карандаш, как от былого рвения ничего не остается. У него внутри зияющая дыра: от потери лучшего друга, первой любви и музы. И сейчас хочется умереть настолько сильно, что он почти решается. На крыше его дома холодно — ветер пробивает буквально до костей. И чувство полной беспомощности лишь увеличивается. Глаза тут же начинают слезиться, и ему предоставляется последняя возможность выплакать все то, что скопилось у него внутри за эти несколько недель. Город сейчас серый, совершенно бездушный. Солнце только село, а ощущение, будто его никогда не было. На парне нет куртки, и потоки скользят под одежду, свободно блуждая по телу. Не так он представлял свои последние минуты. Хотя. Что в этом плохого. Сыро, промозгло и одиноко. В этом городе никому не будет дела до парня, что упадёт с крыши высотки. Прохожие вспомнят это еще пару раз за день, пожалеют свои бедные нервы и забудут. Квартиру он не запер, все документы положил на стол и деньги за квартплату тоже. Написал, куда увезти его вещи и все подробно указал. Он ждал. Готовился. Небо — грязно-серые тучи, они наплывают плотными мазками густой гуаши. А потом, когда высыхают, обрушиваются на город хлопьями. Скоро начнутся, наверное, снегопады. Они будут медленно опускаться на землю, радовать детей и даже тех самых взрослых, что перестали верить во что-либо давно. Донхёк думает, что хотел бы увидеть его еще раз. Постоять под маленькими пушинками, пока они медленно опускались бы на плечи и голову. Он бы даже язык высунул, чтобы попробовать снежинки на вкус в сотый раз. На краю страшнее, чем он думал. Глупые мысли тут же лезут в голову. «А вдруг он скучает по мне?» Не скучает, нет, нет, нет. Ему плевать. Абсолютно точно — плевать. Потому что последний раз Хуан кричал и швырял вещи в разные стороны, разбивая тарелки о стены и Донхёково сердце о жесткие слова. И всё, что осталось с тех пор — дурацкая Ренджунова кружка с Мумминами. Младший берёт её иногда в руки и любовно оглаживает края, выпуклые узоры и оставшийся с тех пор еще грязный чайный слой. Хочется со стыда провалиться, вот честно. Ли делает еще шаг и садится, свешивая ноги в пропасть. Он не будет болеть больше. Никогда. А внизу — машины, люди, всё вперемешку, тошно становится. От грязи, всей этой массовой лжи, похоти, усталости, отречённости и чёртовой стереотипности. С Ренджуном хотелось раскрасить город в яркие цвета, и они делали это медленно, но верно. Гуляли ночью и распыляли цветные бомбы по улицам. Разбивали шары о стены, об асфальт — пигмент взрывался в серой тишине и будто создавал звук. Звук тот самый, что невозможно услышать никому, не познавшему правду. Правду того мимолётного счастья, правду момента. Донхёк вспоминает снова и снова. И тут уже хочется не просто умереть, а исчезнуть насовсем; стереть себя из чужих воспоминаний, чтобы в городе том его не было, и жизни с ним не было, и счастья, и тех самых разбитых тарелок. Он не хочет, чтобы Ренджун узнал через знакомых, что «помнишь тот парень был, с которым ты таскался постоянно? Он сбросился с крыши позавчера, говорят, что не выдержал расставания с кем-то там». Ренджун, Донхёк уверен, только пожмёт плечами, а после пар побежит тут же к нему в квартиру, где уже никого. Следствие бы все еще проводили, и Хуан нашел бы там пару лаборантов, расспросил бы что да как. Донхёк бы хотел, чтобы китайцу передали письмо, которое пока что только лишь улика. А в нём — невысказанное, невыплаканное. Чистое и правдивое. Но оглашённое посмертно. Донхёк считает, что это мечта, и что он наконец её исполнит. Он уже совсем замёрз и надеется, что превратится в статую и разобьётся при столкновении с землёй. Осколки будут разбросаны по всей трассе, машины будут наезжать на них, шины будут лопаться, и всем, кто пострадает, они напомнят эту смерть на чуть больший промежуток времени. Замёрзшими пальцами парень касается своих губ — сухих, потрескавшихся. Их больше никто не потрогает, никто не поцелует, и от этого становится ещё более хреново. Глаза жжёт ветер, и плакать даже сил нет, если честно. Парень ладонями держится за край и отсчитывает медленно цифры в голове. — Эй, парень, ты чего на краю сидишь? — Донхёк вздрагивает, и отсчёт в голове прерывается. — Блин, да ты ещё и раздетый, совсем с ума сошёл? Ты простудишься же. Я понимаю, что есть придурки, которые заболевают специально, чтобы на учёбу не ходить, но ты выглядишь нормальным. И вообще- Пустота, что царила в голове до этого, резко, будто перелистываемая фотография на телефоне, сменяется шумом города и чужим быстрым говором. Хочется остановить незнакомца или, ещё лучше, попросить столкнуть его в чёртову пропасть. И он хочет прыгнуть поскорее, но, когда сильные руки обхватывают его поперёк живота и оттаскивают от края, у Донхёка в голове чётким жирным курсивом горит «не сегодня». — Меня, кстати, Марк зовут, — Донхёк молчит, — Ли Марк. Ещё Минхёном называют иногда, но мне не нравится. А тебя? — Донхёк. — Красивое имя, — уже не незнакомец стягивает с себя огромную стёганую куртку, похожую больше на чёрное облако, и накидывает сверху на парня. — Имя у тебя красивое, а сам ты глупый, — Ли вопросительно выгибает бровь. — Раздетый потому что, а тут холодина. Сколько ты вообще тут просидел? — Не знаю. — А времени было сколько, когда из квартиры выходил? — Шесть часов. — А ты не многословный, — цокает недовольно Марк и критично оглядывает парня, застёгивая куртку в итоге. Донхёк, он уверен, похож теперь на кокон, потому что он, вообще-то, даже руки не просунул в рукава и так и остался сидеть. Куртка у Марка классная, тёплая, и пахнет приятно, деревом каким-то. — Я просто устал. — И замёрз, — улыбаясь, проговаривает Минхён. — И замёрз, — утвердительно кивает он. — Тебе сколько лет? — глаза у Марка горят интересом, и весь он какой-то оживлённый и в буквальном смысле «живой». Они сидят на холодной крыше, и Донхёк, если честно, от его энергии немного согревается. Волосы у парня в полном беспорядке — выбеленные, волной идут какой-то, и, кажется сначала, что на голове у него гнездо из лапши. И брови у него чайками, и зубы какие-то заборчатые, и весь он в принципе странный какой-то. Но если смотреть на всё вместе, то он очень даже ничего. Очень. — Девятнадцать, — тут глаза сидящего напротив становятся настолько огромными, что кажется, будто он и не человек вовсе, а рыба. — Ты такой молодой, не то, что я, мне уже много. Знаешь, иногда я сижу и думаю, что скоро смерть придёт за мной. Вчера я нашёл у себя седой волос. — У тебя же белые во- — Он. Был. Седой. — Так сколько тебе? — Донхёк ожидает уже какой угодно ответ, даже прикидывает пятьдесят, чтобы уж наверняка попасть, потому что от такого человека можно ожидать чего угодно. — Двадцать, — парень опускает голову и кладёт её на собственные руки. — Нет, ты только представь, в этом возрасте многие люди уже на весь мир популярны, а я всё ещё известен только в малых кругах, состоящих из рыбки дома и скудного набора друзей. — Двадцать — это не конец жизни, Марк. — Хён. — Что? — Ли вопросительно смотрит на блондина. — Марк-хён. Я старше, не забывай это теперь, — улыбается он так интересно, будто освещая всё вокруг. И только когда младший замечает, как дрожат чужие губы, то понимает, что Минхён без куртки, в одном только тонком сером свитере. — Тебе не холодно? — и это, вроде бы, очевидный вопрос, потому что видно, что да. — Ни капельки, — для большей утвердительности он выпрямляется резко и ложится на пол. Волосы-пружинки забавно прыгают и ещё несколько секунд колеблются из-за столкновения. Он забавный. Весь такой солнечный, и Донхёку даже не верится, что такие люди существуют. Хотя, был у него один такой, но всё же не совсем. Ренджун был каким-то чересчур спокойным, но излучающим свет. Как мутное солнце за облаками. А Минхён полностью чистый, совершенно беспечный. И нет на его небе ни одного изъяна. — Может лучше пойдёшь? — парень вдруг внезапно перестаёт улыбаться. — Чтобы ты снова сидел на краю? Ни за что. Иди лучше ты домой. Давай, я тебя провожу, — Донхёк думает. Если честно, ему жутко хочется вскочить с места, скинуть с себя огромную куртку и броситься вниз, безвольной птицей, подстреленной горькой правдой, упасть на землю. И больше ничего не чувствовать. Ни боли, ни счастья, ни какого-либо укора тёмных глаз на себе. Не слышать у себя в голове Ренджунов громкий смех, не слышать, как он читает стихи, не слышать, как он громко и судорожно выдыхает раскалённый воздух, царапая короткими ноготками Донхёку плечи и спину. Донхёк хочет улететь. Улететь в чёртово беспамятство. — Хорошо. Только, — парень мнётся немного, — расстегни куртку, а то я двигаться не могу. И это первый раз за долгие дни, когда Донхёк искренне, хоть и несмело, кому-то улыбается. И когда кто-то улыбается ему тоже. // Второй раз они встречаются тоже на крыше, и, наверное, это похоже на случайность. На Минхёне всё та же огромная куртка, и выглядит он не нелепо, а жутко красиво. Настолько, что Донхёк забывает поздороваться. — Как ты? — Заболел, — Марк закатывает глаза и улыбается легко, подходя ближе к сидящему у края Донхёку. — На этот раз ты хотя бы одет хорошо. — Мне жарко. — Это потому что у тебя температура. — Не важно. И тишина. Та самая городская тишина. Не мёртвая, но и не живая. Механически как-то всё двигается, словно всё вокруг — один большой робот, с несмазанными сгибами. Скрежет, грохот и отвратительный запах. Иногда кажется, что серая дымка — это не туман, а смог. Постоянные стройки и противный звук с них. Он наводит одну тоску и ничего более. Но это куда лучше, чем сидеть дома наедине с абсолютной тишиной. У Марка в руках откуда-то блокнот, и он усердно выводит иероглифы, сводя брови у переносицы, и выглядит это не так серьёзно, как должно, а мило до жути. Донхёк невольно прыскает в кулак, а старший тут же отвлекается, переводя на него свои рыбьи глаза. — Что ты делаешь? — Пишу. — А что пишешь? — Песню. — А про что? — Про одного любопытного мальчика, который хочет много знать, — старший щёлкает его по носу, слыша шипение. — У меня нос болит. — Дрался с кем-то? — Только если с соплями, — блондин смеётся и возвращается к блокноту, даже не говоря ни слова. Но Донхёку жуть как интересно. — Ты писатель? — Что? — Ну, раз ты пишешь песни, значит, ты пишешь стихи, значит, ты писатель, да? — Минхён зависает на пару секунд, а потом словно размораживается, протягивая долгое «аааа». — Типа того. Я музыку сочиняю. И тексты пишу. Знаешь, разными вещами занимался, но это люблю больше всего. Если хочешь, то дам тебе послушать как-нибудь. Хочешь? — Донхёк утвердительно кивает. — А ты чем занимаешься? — Ничем. Я никто. — Нет, я, конечно, тоже никто, но что-то делаю. И ты что-то делаешь, я знаю. — Я художник. Типа. Рисую разные вещи на заказ и просто так, продаю потом. Учусь на человека, который будет всю жизнь без денег, короче. — А курс какой? — Второй идёт. Еле справляюсь. Как хожу и сам не знаю. Лучше бы просто сидел дома и рисовал, но тогда жить было бы негде, — парень горько усмехается, — работал ещё в прошлом месяце в кафе, но уволился. Не думал, что мне ещё будут нужны деньги. — Почему это? — Вот так вот получилось. Потом как-нибудь расскажу. — Как хочешь, — пожимает блондин плечами и продолжает крутить в руках карандаш. — А я вот сюда вдохновляться прихожу. Мне тут как-то легче дышится, хотя и дышать-то, по сути, нечем. Если хочешь, приходи сюда с бумагой, может нарисуешь что-нибудь, — Донхёк лишь пожимает плечами и смотрит на грязное небо, на густые облака и на солнце, которого нет. Провести ладонью по холсту и сделать следом чёткую линию — всё, что ему сейчас хочется. Даже больше, чем умереть. — Я попробую. Но на вряд ли у меня что-то получится. — Почему? — Я не рисовал уже, наверное, больше двух недель. А если и брался, то ничего не выходило. — Ну и что? Творческий кризис, конечно, штука такая себе, но зато потом ты снова как новенький. Мои самые лучшие работы появляются либо после него, либо когда на душе настолько херово, что хочется вскрыться. Я выливаю накопленные эмоции в это. Донхёк вслушивается в каждое слово, впитывает информацию и старается запомнить. Минхёну верить можно, такие люди, как он, всегда говорят что-то хорошее и полезное. И младший хочет перенять хотя бы половину того, что имеет он. — Я постараюсь. Если не смогу в следующий, попробую после него. — Хорошо, — Марк мягко улыбается и смотрит в глаза до тех пор, пока Донхёк сам взгляд не отводит. — Я понимаю. От этого простого «понимаю» сердце сжимается. Он так давно не слышал этих слов, произнесённых искренне. Его кто-то понимает. Чёрт, даже не верится. Парень восхищённо смотрит на старшего и обнимает крепко-крепко, пока он в замешательстве. У хёна на лице удивление вперемешку с подозрительно счастливой улыбкой, и он отвечает на громкое «пока», тихим «до скорой встречи». // Донхёк бесстыдно забывает про рисунки, когда наливает горячий чай в огромный термос. Лимон, сахара совсем немного и чабрец. Младший давно такого не делал. В последнее кроме обычного без сахара — ничего. Выбегает из квартиры, спотыкаясь постоянно, чуть не теряя шарф по дороге. Дверь на крышу распахивается и ударяется о стену, от чего сидящий уже на месте Минхён подпрыгивает, но, замечая парня, улыбается и хвататется за сердце, притворяясь убитым. — Ты меня очень напугал. — Извини, — младший дышит тяжело, кашляет пару раз, но всё равно улыбается. Он уверен, что похож сейчас на растрёпанного воробья с торчащими в разные стороны каштановыми волосами. — Я вот, чай принёс. И тут как-то холодновато. — Декабрь скоро, — Минхён усмехается, хлопает по месту рядом с собой. Он сегодня в очках. Круглых, в тонкой такой оправе. Выглядит как чёртово совершенство и наверняка знает об этом. На полу всё так же холодно, а термос чуть тёплый. И парень прижимается к нему, обнимает буквально и привычно смотрит на стройку и густое небо. Кисель из грязи. Они с Марком болтали в прошлый раз до поздней ночи, пока окончательно не продрогли. Но вот парадокс, старший провожает его всегда только до квартиры и дальше не проходит, Донхёк даже предлагал. У них такие, можно сказать, крышные отношения. Странно звучит, но по-другому и не скажешь. Встречаются на крыше, прощаются на лестнице. Они и не виделись никогда в пределах этой бетонной коробки. — А с чем чай? — Ли потирает ладони друг о друга и кивает на термос. — Я замёрз, если честно. — С лимоном и чабрецом. — Боже. — Не нравится? — Донхёк обеспокоенно вытягивает руку вперёд, по привычке, чуть не касаясь чужой руки. Он всегда так делал, когда Ренджун волновался. — Это мой любимый, — оба тут же вздыхают и смеются, и Донхёк чувствует себя живым впервые за долгое время. Донхёк открывает термос, слыша чужой довольный возглас — реакцию на потрясающий запах. Кружечка-крышка только одна и Минхён закатывает глаза, но пододвигается ближе, чтобы было удобнее брать её друг у друга. — Ты на коленки меня ещё посади, — Донхёк прыскает в шутку, когда Марк наваливается на него плечом под предлогом, чтобы было теплее. — Звучит как вызов, — старший (как в самый первый раз) обхватывает его за талию и тянет на себя, сажая меж согнутых ног. Донхёк смеётся, пытается выбраться, но в итоге делает только хуже. — Меня так мама в детстве держала, — сквозь смех выговаривает Марк и качает из стороны в сторону шатена, который действительно похож на воробья. — Сам чай теперь наливай, я уже не могу. Я в плену у ужасного животного. — С чего это я животное? — Потому что нельзя так хватать людей. — Мне можно, — Донхёк закатывает глаза и откидывает голову на чужое плечо, ожидая, пока Марк наконец нальёт чёртов чай. Он называет его у себя в голове «крыше_сносным» и буквально давится горячим напитком со смеху, обжигая всю полость рта и горло, кажется, тоже. Открывает рот и машет ладошкой, стараясь облегчить боль. А бессовестный Минхён только смеётся, беря «кружку» из чужих рук. В чужих объятиях удобно до ужаса, и всё, чего хочется — вот так вот вечно сидеть. Во рту всё немеет и болит, а он смотрит на то, как блондин отпивает тихонько, и как запотевают немного его очки. Засматривается на пар, на чужие тонкие губы, ровную бледную кожу и сожжённые волосы. На всего него в целом. Смотрит и не может понять, чем заслужил такого человека. Просто элементарно не может. — Ты красивый, — зачем-то говорит он, и почему-то шёпотом. — Ты тоже, — отвечает старший ещё тише. И лицо его ещё ближе, и чай уже не в руках, а где-то на полу, совсем рядом с ними. У Донхёка рот приоткрыт, и он всё ещё пытается охладить обожжённый язык, который чуть высунут вперёд. И становится жутко неловко, когда парень прослеживает чужой взгляд. И ещё более неловко становится от хриплого голоса и горячего выдоха в губы, — можно? И Донхёк, наверное, идиот, но он кивает согласно и чувствует губы своим пострадавшим языком. Холодные, но совсем мягкие. Минхён двигает ими слегка, приоткрывая, как младший, и целует неторопливо, чересчур нежно. За последние полгода точно его не целовал так никто. Слишком трепетно, слишком чувственно. Бледные ледяные пальцы очерчивают его лицо, аккуратно ложась в итоге на щёки. Язык скользит по его собственному, и чувствуется вкус лимонно-медовых пастилок от кашля и того самого чая. Донхёку нравится. Ему это, чёрт возьми, нравится, до дрожи в коленках и мурашек на спине. Старший в итоге отстраняется, но только для того, чтобы снять заляпанные очки и снова приникнуть к донхёковским губам. А у него воспоминания взрываются в груди тысячами отравленных иголок. Каждое. Чёртово. Воспоминание. То, как они с Ренджуном встретились на трамвайной остановке и как весь маршрут пялились друг на друга, и как Донхёку всё же хватило смелости на конечной подойти к объекту слежки. То, как старший обнимался на прощание и как смотрел исподлобья. То, как отважился когда-то на поцелуй в щёку и не писал потом неделю, потому что боялся, что Донхёк его больше никогда не захочет видеть. Помнит, как сам аккуратно коснулся чужих губ. Но, к сожалению, и помнит, как Ренджун стал отдаляться с каждым разом всё больше и больше. Как в разговоре всё чаще стало мелькать чужое имя и как это имя заменило Хуану Донхёково. От разрывающего грудь чувства щиплет глаза, и крупные слёзы выкатываются непрошеным потоком. Минхён тут же отстраняется, спрашивая, что случилось. Но на это Донхёк только всхлипывает и утыкается лбом в чужое плечо. — Это из-за того, почему ты хотел спрыгнуть в прошлый раз? — С чего ты взял, что я хотел спрыгнуть, — кроме шёпота не получается больше ничего. Горло разрывает комок, и слёзы затекают в рот. — Это было очевидно. Думаешь, что я настолько глупый, чтобы не понять этого? Ты пришёл на крышу, без куртки, но зато с полной уверенностью, что больше тебя ничего не ждёт. Поэтому ты бросил работу и, я уверен, написал предсмертную записку. Где указал виновника, — говорит он чуть тише, — и из-за кого же? Донхёк всхлипывает ещё раз и пытается встать с чужих коленей. «Всё хорошо, всё хорошо, не волнуйся, пусти меня. Я хочу домой. Пусти, прошу». — Пока не скажешь из-за кого — не выпущу. — Умоляю, — Донхёк срывает голос, переходит на крик и вырывается, — пусти, пожалуйста, я скажу завтра. Мы встретимся завтра, завтра я снова принесу тебе чай, честно, только отпусти, — он тараторит еле понятно; сопли смешиваются со слезами и капают с подбородка. А Минхён отпускает. Видно, что ему тяжело, но Донхёк убегает, не забрав с собой термос. / — Ты чай не принёс, — разочарованно тянет Марк, когда видит его на следующий день. — Зато я решил порисовать. Хотя бы немного. Надеюсь, что что-то стоящее получится, — хмыкает парень и кидает папку с бумагой на пол, вместе с доской. Небольшая книжечка ложится рядом. — Вот. Пока я буду рисовать тебя, посмотри это и послушай. Минхён заинтересованно открывает её, обнаруживая небольшие рисунки. — Вау, это твоё? — Угу. И человек там тоже мой. Был когда-то мой, — Марк раскрывает рот, чтобы, наверное, что-то спросить, но не успевает, Донхёк быстрее. — Мы были год вместе, но три недели назад он ушёл от меня к другому. Нашёл себе кого-то лучше, — Ли горько усмехается. — Он был для меня всем. Буквально моим вдохновением. И когда он исчез — я сломался. Не смог и линии провести. Младший крепит лист на доску, берёт карандаш и отходит на шаг назад. — Я потерял больше, чем было дозволено. И такая жизнь — пустая, бессмысленная, она была мне не нужна, понимаешь? Во мне будто сделали дырку, — Донхёк резко ведёт по бумаге, и грифель приятно скрипит. — И я пришёл сюда, надеясь обрести покой. Исчезнуть. Улететь. Знаешь, далеко-далеко. Ещё шажок, ещё линия, линия, линия. Минхён хмурится, перелистывая странички медленно, всматриваясь в каждое изображение. — Я так никого не смогу полюбить, как полюбил его. Но, — шаг, — ты начал будто собирать меня по осколкам заново. Вот только тяга спрыгнуть отсюда не прошла, — частота линий увеличивается. — Я уже говорил тебе, что ты безумно красивый, да? И внутри, и снаружи, Марк. Знаешь, я бы смог влюбиться в тебя, если бы мы встречались чаще. А мы ещё встретимся, я знаю. И, — шаг, — ты снова поцелуешь меня. И тогда я уже буду чувствовать гораздо больше. — А что сейчас? — тихо проговаривает старший, всё так же смотря в альбом. — Что ты чувствуешь? Донхёк отходит и отходит, прорисовывая фон, он настолько увлекается, что не замечает, как он уже далеко. Но то самое ватно-грязное небо хорошо прорисовывается над «читающим силуэтом». — Я чувствую, что ты.. — старший поднимает наконец на него глаза и широко их распахивает, а Донхёк тем временем делает ещё один шаг, натыкаясь на препятствие и теряя равновесие. И последнее, что он запомнил — вскрик Минхёна и удаляющуюся крышу.