Если снег

х х х

...И зима твоя все ближе и ближе – за окном становится все холодней. Стремительно пустеет внутри, и твой лирический герой – нет, он плотно сидит на ксанаксе и феназепаме, а лирику люто презирает за святое безумие отходов, – твой лирический герой скоро сопьется к чертовой матери в этом огромном сером гробу, который вы почему-то все еще называете Городом... Зима все ближе и с каждым днем становится ясно, что худшее впереди. Часто теперь прихватывает сердце – порой, черт, даже страшно становится: вот, вроде, ходишь себе, живешь относительно спокойно, но выглядишь не как обычный рядовой человек – скорее как барыга с целым кланом тараканов в голове или пустившийся ко дну маньяк, – а если прихватит где-то далеко от родного Восточного Мордора? Ведь чертовы злые люди и не подумают помочь. Упадешь вот так вот однажды на старый асфальт, который, быть может, знает слишком много, упадешь, но уже в красном венке собственной крови – и больше не встанешь. Не будет теперь этого ебучего лютого рэйва – этого неуемного желания дышать, не будет музыки, не будет даже, мать его, самого прекрасного, что только остается в жизни даже отпетого нарколыги – не будет больше вдохновения, не будет осознания собственных идей. Не будет больше никогда. Это, наверное, самое страшное, да? Хуже, быть может, только тащить неуемный свой век бессмысленной жизни до глубины времен, но потерявши разум. Да, тебе отлично знакомо это состояние чуть не абсолютной депривации к жизни и ее нормальному восприятию, но с веществами, согласись, косплей на время и действительность не сильно отличается достоверностью, а чертовы языки интернетов и настоящего мира пугают всеми этими сказками о деменции и злобном дедуле Альцгеймере... Хотя, ты слишком умен, чтобы умирать так рано. И правда, подумаешь, колеса там какие-то – не приговор, в конце концов, все одно – не опиаты, так что... Умей, однако, Назар настолько глубоко проникать в твои мысли – точно дал бы пизды. И был бы прав, несомненно. Чертову тысячу раз прав, и смотрел бы еще так – в своей манере, пристально, глаза в глаза и не меньше минуты, а потом уже… Если и остались в этом мире люди хоть сколь-нибудь светлые, он однозначно один от оных. Обнять бы его сейчас, господи... Порывом ветра разметывает полы плаща и треплет волосы. Ебаный стыд, а зачем ты вообще на улицу вышел хоть помнишь? Ну да это не страшно, это еще не пиздец с поврежденным рассудком, поверь, братишка... Конечно, не такой пиздец, как говорить с несуществующим человеком в собственной голове, но все же – тебе есть к чему стремиться: наш общий знакомый вот вообще со своей биполярочкой, кажется, окончательно покидает пределы разумного («…кто, если не я кукухою поехал?») – так нет же, еще и отношения не менее ебанутые, чем твои собственные, но вроде как все нормально. Или нет. А Назар бы понял твои мысли. Да, несомненно, понял. Нашел бы все твои чертовы закладки, каждый грамм; возможно, дал бы феерической пизды за такое, а возможно и... Мы-то знаем, кто сильнее и кто кого прямо с порога затащит в койку, да? Да, именно так. Признай, Марк, больше всего ведь сейчас хочется не тащиться по холодному и мутному туманом расфокуса очередного прихода Мордору, а прижать к себе как можно ближе этого пидора?.. Блять, не было бы так больно, вашу же мать... Пройдет время – совсем еще немного, правда, – и наступит эта ебаная зима. Все в голове со временем так до странного затирается, минувшие полтора месяца как-то уже утратили резкость событий, и даже это ебаное ощущение одиночества по ночам перестает казаться фатальным и постепенно входит в привычку. Но наступит эта ебаная зима и среди пейзажей не выделяться сделается чуточку проще – ты ведь обожаешь шмотки белого цвета, так что это еще одна возможность быстро сныкаться от мусоров – банально слиться со стеной. Отлично бы получилось, а? Однако сам себе признай, Марк, хорошо ведь, что не барыжишь? Ага, но еще лучше было не говорить с фантомными существами, рожденными малость двинутым рассудком, хотя... Плевать уже. Плевать чуть не на все. Скоро этот чертила будет рядом. Совсем скоро. И совсем скоро все снова станет нормально, да? Ты перестанешь жрать эти ебаные таблетки, все будет так, как прежде, и минувшие полтора месяца будут восполнены бессонными ночами и, блять, засосами и царапинами на теле друг друга, – господиблять, на самом-то деле Назар ведь обожает оставлять метки на твоем теле, собственник ебаный. И, черт, этого очень сильно не хватает. Ебаная ломка ебаного хуестрадальца, но все еще не наркомана. Обязательно будет нормально. Правда. Все будет именно так. Немного, все же, странно. Трясет, еб твою мать, трясет как чертову школьницу, но все равно давно не было такого состояния – точно обдолбанный, но с совершенно чистой от чего бы там ни было кровью. Чертов Назар. Блять, чертова ломка. Ванильно, да? До отвратительного приторно, и все же, блять, иначе и не скажешь – так ведь оно есть в твоей блондинистой голове, да? Дыхание срывает моментально и даже с головой точно начинается какая-то поебота. Забывши, блять, обо всем возможном, обнимаешь его до невозможности крепко, до одури, чтоб хрустнули ребра, вжимаясь носом в изгиб плеча, господиблять, расплачься еще. – Привет. И еще ближе руками по телу, плевать на темнеющие и холодные улицы, плевать на злых людей и мусоров – на все, мать вашу, плевать, сейчас даже и смерть не страшна – она банально не кажется хоть сколь-нибудь реальной. Реальным кажется только этот человек, его тело и его запах – с остальным придется обождать. – Привет, – пальцами, дрожащими и ледяными, ближе, ближе до тела, господи. – Как же я скучал. И весь остальной поток бреда глушить поцелуями – плевать, сколько прошло времени, плевать, что там и как – впереди еще успеют наговориться. Оба скучали безумно, и к черту теперь слова, к черту теперь весь этот мир вокруг – хоть, господи, на ближайшие пару часов, только бы снова впитать в себя этот запах, эту манеру голоса, твою мать, полтора месяца, Марк, полтора месяца... Дверь за спиной глухо защелкивается. На улице – остопиздивший невыносимый холод, фонари, как и прежде, разбиты к чертовой матери, но разве это имеет значение теперь? Нахуй их, правда. Его тело такое горячее, черт, слишком давно, слишком давно они не виделись. Кажется даже, что как обдолбанные, но лишь бы касаться кожей друг друга как можно шире. Обнимая коленями за талию, Назар тянет ближе, сдирая с плеч рубашку и ладонями ты чувствуешь, как колотится его сердце. Нет, блять, это многим лучше всех треклятых спидов, какие только не были продегустированы. Дрожь проходит по его телу, дыхание вибрирует где-то промеж ребер и, блять, наконец за все это время приходит осознание, что вы, черт возьми, действительно живы. Живы и, блять, наконец-то снова рядом. Дышать от этого хочется глубже до невозможности. Мысль эта кажется настолько идиотской, что невольно ухмыляешься в поцелуй, уже и не помня всех ночей, которые были холодными в этой самой кровати. Не помнишь, блять, зачем все это вообще ему было надо – к черту, теперь уж точно не отпустишь его так быстро, – чтоб, блять, потом неделю с кровати нормально встать не мог, чтоб засосы и царапины оставались как можно дольше, чтобы... Пальцами путает твои волосы, притирается ближе, чертова течная кошка. Подставляется под суматошную ласку, теряя дыхание, не сопротивляясь укусам – ему ведь нравится это до одури, ты знаешь отлично. – Твою мать, как же я скучал. Пальцами ниже, резко, чуть задевая ногтями – блять, какой же он худой. По нервным окончаниям как током шарашит от прикосновений и, черт возьми, нахуй одежду. Стягиваешь с него оставшееся, а легкие так и рвет – блять, как наркоманы выглядите, но разве это кого-то ебет? Снова холодные пальцы в твоих волосах, растрепывает еще больше. Назар выгибается, оставляя влажный след на твоем животе, кусая ключицы, помечая, блять, собственник херов. Тебе в любом случае это нравится. Раз за разом он срывается на хрип, подчиняясь руке, выгибаясь, только бы, господи... – Давай уже, не тяни, пожалуйста, – выдыхает в губы, сжимая твои плечи до синяков. Этого так чертовски не хватало, блять. Ладонью вверх, по его впалому животу, смазка тянет кожу, но пальцы твои смыкаются на тонкой шее. Назар жмурится, выгибаясь, господи, еще сильнее, ближе, куда уже, черт, ближе. Такой до невозможности узкий, и ты снова чувствуешь, как под пальцами разгоняется кровь. До конца, господи, пожалуйста, до конца... Он ерзает, чтобы еще ближе, еще сильнее, да, вот... Стонет, черт возьми, стонет протяжно и низко, царапая спину, срываясь дыханием. Хватка на его горле такая же крепкая, ты ведь знаешь, он это любит. И безумно так, господи, ухмыляется в поцелуй. – Пожалуйста. И ты действительно чувствуешь, что это не длится долго. До безумия сладко, чуть ли не вырубает из осознания этой реальности и однозначно, это гораздо лучше всего запрещенного, что доводилось дегустировать. Стонет так, господитвоюмать, низко и хрипло, что низ живота приятно тянет… Черт возьми, сжимается, выгибаясь всем телом, утягивая за собой, и кажется даже, что и дышать больше нет сил. Нет сил даже на то, чтобы жить. Нет, обнять бы только, ближе, как можно крепче и уснуть – наверное, это будет первая ночь без таблеток за минувшие полтора месяца. Первая нормальная ночь, да. –...знаешь, – голос Назара до одури тихий и сорвано-хрипловатый, – мне страшно представить, что будет после следующего тура в три месяца. Смотришь на него с долей непонимания, всецело разумом пребывая еще где-то явно не здесь. – Ты ж меня так до смерти заебешь, пидор ревнивый, – и усмехается, господи, утягивая поцелуем, забивая на все тонны вопросов типа что-и-как. Плевать. Просто, мать вашу, плевать. Этой зимой, наверное, мы будем счастливы.