Миг удачи

Эрнесто де ла Крус не упустил свой миг удачи и ни о чем не сожалел, ни в жизни, ни после жизни. Эрнесто — сеньор де ла Крус — не упустил свой миг удачи и был… счастлив? Подмешать в выпивку яд было не сложно. Протянуть стакан с ядом лучшему — единственному — другу было совсем немного сложнее, но гораздо легче, чем потом смотреть, как Гектор — тот, который никогда его не подводил, тот, кто всегда был на его стороне, тот, который никогда не предаст, — падает на землю в самом начале своего пути домой, к жене и дочери. Его путь не был завершен, но… Свой миг удачи Эрнесто не упустил. А разве мог упустить? Эрнесто смотрит сейчас на Гектора, как скелет смотрит на другого скелета — казалось бы, и так вся жизнь уже осталась далеко позади, и за былое преступление его никто не осудит (никто не узнает), и сожалений не было ни при жизни, ни при смерти, но… Гектор стоит напротив Эрнесто и обвиняет его во всем том, о чем сам Эрнесто уже очень давно предпочитает не вспоминать. Гектор обвиняет его в чужой славе, в чужих песнях, в чужой смерти. — Как ты мог? Мы же были друзьями! Когда-то они были большим, гораздо большим — почти братьями, как если бы в их жилах текла одна кровь, а в сердцах звучала одна музыка. — Благодаря мне, твои песни все еще помнят, Гектор. — Но не помнят меня. Ты это хотя бы понимаешь? Коко, моя милая Коко, меня не помнит! Зато Эрнесто помнили все — его помнили столь многие люди, что можно было не опасаться смерти после смерти. А Гектора почти полностью забыли, Эрнесто будто бы собственными глазами, наяву, видит, как с костей Гектора осыпается песок. Но боится Гектор не этого, не уйти в ничто, не стать никем, не быть забытым миром. Гектор боится только одного: что его забудет один-единственный на свете человек, его дочь. Коко. У Эрнесто в той, далекой-далекой жизни не было семьи. Он плохо помнил своих родителей, не ставил на домашний алтарь их фотографии и, наверное, даже не узнал бы ни отца, ни мать, если бы встретил их в загробной жизни. Он слишком рано остался один, так и не получив свою порцию любви, и… Встретить при жизни ту, кому был бы готов подарить те малые крупицы всей своей любви, Эрнесто тоже не смог. Будто бы любовь, семья — все это было просто не его, не для него, будто бы сердце не выдержало бы слишком сильных чувств и привязанностей, будто бы его собственное сердце умерло в тот день, когда он убил Гектора, умерло вместе с ним. — Я всего лишь хотел вернуться к дочке. У Эрнесто не было семьи, жены или детей, и все же… Когда Мигель назвал его своим прапрадедушкой, Эрнесто — великий сеньор де ла Крус, великий музыкант и, бесспорно, великий подлец — почувствовал что-то, чему не знал названия, чего не знал и не чувствовал раньше. Облегчение? Счастье? Радость? Отсутствие одиночества? Эрнесто раньше не задумывался, — задумывался, но… — что после смерти они с Гектором оказались в одном мире. Не такие уж и разные они были, но Гектор рвался из этого мира, как ужаленный, к своей семье и родным, а Эрнесто… Эрнесто по-прежнему купался в лучах — незаслуженной — славы. Будто и не умирал. Однажды умерев, Эрнесто никогда не возвращался в мир живых: родственников не было, единственного близкого друга он сам убил, как и возможность сохранить в сердце хоть кого-нибудь еще, и, в общем-то, получать дары от поклонников было, конечно, приятно, но не настолько, чтобы спускаться обратно к ним, в их мир. «Все могло бы быть… иначе?» Эрнесто не знает. Он приказывает увести Гектора и Мигеля подальше, как можно дальше, чтобы ни глаза его их уже — больше никогда — не видели, ни сердце не тянулось к тому недостижимому счастью, что на миг открылось перед ним. Эрнесто не упустил свой миг удачи. К сожалению. И его сердце с тех пор не поет.