Рождественский подарок

Небольшую полянку в глубине леса освещает мягкий солнечный свет. Лучики солнца задорно бегут по зеленой сочной траве, веткам-лапам елей, небольшому бревну, что лежит на поляне, а затем касаются окаменевшей конечности. Они играются на самых кончиках пальцев четырехпалой руки, а затем перемещаются на ладонь, дальше до грани, зарываются в мягкий мох, которым порос камень, и, наконец, освещают статую. Статуя сама по себе необычная. Её никто не создавал, никто не приносил её, никто не закапывал до глаза, что был на треугольной основе. Все это делать было попросту некому, потому что и само существо, которое олицетворяла статуя, было позабыто жителями городка, которого нет ни на одной карте. Билл Сайфер был упрятан самим местом на одной из лесных полян, до которых трудно добраться. Если вы не знаете, где находится эта статуя, то никогда до нее не доберетесь, ни под каким деревом не увидите. Даже волшебные существа Гравити Фолз избегают этой поляны, потому что… Не выдерживают. Внутри статуи кричат, воют от одиночества. Только глухие лучики солнца весело скачут по поляне, освещая нынешнюю оболочку демона, из которой выбраться ему навряд ли суждено. Трава тихо шуршит под чьими-то ногами и неслышимый для человеческого уха крик замолкает. Свет выхватывает из тени деревьев человеческую фигуру. Иногда, один раз в каждый летний месяц его навещают. Билла коробит с этого проявления жалости, но он ничего не может сделать. И ничего не может сделать с этой печальной улыбкой на чужих губах. Победители не должны так улыбаться проигравшим. Сайфер предпочитает не слушать то, что говорит мальчишка. Вот уже который год он приходит на его «могилу» и попросту болтает ни о чем, словно бы ждет, что демон ему ответит. Билл не отвечает, не потому что он не хочет (хотя и это тоже), а потому, что не может. Камень не пропускает его слова, тихую истерику навечно заточенного в камень, человек услышать не может. — Я пытаюсь понять, почему ты так поступил, Билл, — говорит он, присаживаясь рядом с камнем и обдирая мох, удивляясь тому, как тот так быстро растет на камне. Не пытаешься, Сосновое Деревце. Тебе не понять, Билл внутри статуи недовольно кривится, желая ответить, но может только сухо комментировать все слова мальчишки. Он не нуждается в жалости своего врага. — Серьезно, меня не оставляет мысль, что у тебя должна была быть причина. У любого поступка есть причины. Хотя со времен Странногедона прошло уже десять лет, — тихо и довольно спокойно говорит Диппер, словно бы пытался кого-то успокоить. Так говорят с маленькими, а я не маленький. Отстань уже от меня. Оставь, наконец, в покое. Ты мне противен, он шипит подобно кошке. Человеческому существу не понять причин и мотивов. Билл и сам не до конца их понимает. — Может быть, все дело в твоем прошлом? Мы с Мейбл тогда мало знали о тебе. Прадядя Форд был осведомлен куда больше нас, он знал тебя дольше. Я не раз спрашивал у него про тебя, да вот только он не хочет мне ничего рассказывать, — все также спокойно продолжает он, водя пальцем по статуе. О да, Сосна, во всем виновато мое прошлое. А знай вы больше не убили бы? Не обманывай себя пацан, я был опасен. Мясные мешки сделают что угодно, лишь бы защитить самих себя. Вы до жути эгоистичные существа, отзывается демон с усмешкой, хотя свой голос слышит только он и волшебные существа этого странного городка. Ненависть за эти девять лет куда-то делась. Он отвечал юноше по привычке, добавляя в свои слова больше яда. — Я попробую узнать о тебе ещё немного. Форд вот-вот сдаст позиции, я уверен! Ты больше не опасен, а, следовательно, информация о тебе никакого вреда не причинит. — Пайнс поднимается на ноги, отряхивает штаны от прилипшей травы и смотрит на статую. Иногда ему кажется, что он видит слабый желтый блеск, но, моргая, наваждение из раза в раз исчезает, оставляя неприятный осадок. — Я приду к тебе в следующем году. Постарайся не развалиться за три сезона. А затем победитель удаляется с поляны, насвистывая какую-то мелодию. Демон недовольно шипит, где-то там бьется о невидимые стены из раза в раз, пытаясь выбраться наружу. Из раза в раз его лишь сильнее одолевают приступы жалости к самому себе. Биллу хочется выть от несправедливости этого никчемного мира. Воскресите меня! Я хочу жить! Крики вновь и вновь раздаются над поляной, сильнее пугая волшебных существ, которые испуганно ойкают, и ускоряют шаг или даже убегают. Ему надоело каждые три месяца выслушивать это человеческое дитя. Ему надоело, что Пайнс пытается разобраться в причинах. Он не хочет, чтобы этот мешок с костями копался в его жизни. Проходят сезоны, Диппер приходит к нему каждый летний месяц на один день. Иногда просто сидит молча, рассматривая статую, иногда рассказывает о своей жизни, иногда о жизни Мейбл, гораздо реже о том, что творилось за пределами городка. Билл недовольно фырчит на юношу, но все-таки внимательно слушает его. Он устал. Безумие медленно застилает его разум, лишая большей его части. Защищать самого себя от одиночества оказывается довольно сложной задачей. Приходящий Диппер разбавляет скуку, вносит странное тепло, сама поляна смотрится вместе с ним тепло и уютно. Билл слушает Пайнса краем уха, в его разуме набатом бьет мысль о свободе. О свободе перемещений, свободе выбора, свободе действий. Он хочет быть действительно свободным. В его шестнадцатое лето в этой оболочке, Пайнс приходит к нему один лишь раз. В конце августа в свой день рождения. Диппера уже нельзя считать мальчишкой, понимает демон, когда на поляну ступает нога человека и на свет выходит уже взрослый мужчина. — Я принес тебе подарок, — тихо говорит он, а затем присаживается у статуи и кладет рядом ожерелье из оленьих зубов, на которые нанесена позолоченная краска. — Тебе ведь нравятся оленьи зубы. Тебе, наверное, было бы интересно, зачем я их принес. Знаешь, мне и самому интересно. Просто это было минутным порывом. Актом жалости, если будет угодно. Не смей меня жалеть! Я не слабое никчемное существо! Демон практически рычит от злобы. До чего он докатился! К нему испытывают жалость, его жалеют! Конечно же, что ещё делают с побежденным? — Прадядя Форд рассказал мне о тебе. Совсем немного, — немного помолчав, отзывается Диппер и прикладывает руку к камню, после чего отдергивает её, удивленно смотря на статую. Камень, нагревшийся за день, в одно мгновение стал ледяным, словно бы на дворе был бы не август, а январь месяц. На подсознательном уровне он понимает: Биллу не нравится эта новость. Вместе с похолодевшей статуей, казалось, и само время на поляне замерзло. Повисла зловещая тишина. — Ты похож на маленького ребенка, Билл, — начинает он, облокотившись о грань с вытянутой рукой и устремляя взгляд в небо. Вовсе нет! Я взрослое разумное существо! — Ты действительно убийца. Уничтожил свое собственное измерение, а затем взялся за наше. Замолчи, Деревце, кому-кому, а тебе не понять, устало отзывается демон, слушая Пайнса. Он действительно ничего не понимал. Билл только хотел изменить свой мирок. Он был несовершенен, у Сайфера на его счет были свои планы. Они сделали бы его родное измерение прекрасным. Он хотел хоть что-то изменить в том комке несовершенств. — Ты ведь на этой почве и двинулся умом не так ли? Ты ведь потерял свой дом. Тебе больше некуда было вернуться, — в голосе Пайнса Билл слышит что-то странное. Он скребет свою тюрьму изнутри, словно старался ослабить. Ему не нравился тон мальчишки. Заткнись, Деревце. Не береди мне старые раны. Из нас двоих я — тот, кто должен приносить страдания и боль. Диппер садиться ближе, опирается о грань и как-то неловко обнимает. Сейчас он испытывает слишком смешанные чувства. В этом ворохе разобраться не сможет даже самое умное существо. — Ты глупый, Билл. Дурной совсем. Испорченный и эгоистичный, — тихо шепчет Диппер прижимаясь к статуе, которая согреваться не хотела от человеческого тепла. Только забирала его и заставляла человека мерзнуть. Пайнс сделал вывод, что это действительно больная тема для демона. Ты не понимаешь, Сосна, Билл хотел бы все объяснить мальчишке, но не может. Ты ничего не понимаешь. Я так давно живу, что все это притупилось, а ты… Ты глупое и никчемное создание решило вспороть все эти шрамы и напомнить о моей оплошности. Да я демон, иное существо, чем вы. Мои чувства гораздо сложнее, чем ваши. Все это нелегко объяснить. Я крупно облажался, парень. Я воззвал к одному своему старому другу и уповаю на то, что он сможет помочь мне. Но мы ведь прекрасно понимаем, что помощь такому как мне мало возможна? Чтобы я ни делал, я оставался преступником. Теперь же я наказан. Сижу в каменной тюрьме, что частично зарыта в землю, отчаянно сильно нуждаюсь в свободе, но спасения мне нет. Я обречен, так ведь людишки говорят? Никто мне не поможет, скажем прямо. Аксолотль не дал мне умереть от ваших рук, но, кто сказал, что я вообще не умру. Ты и сам видишь эти трещины, пацан. Камень медленно разрушается. Готов поспорить, что я разрушусь куда быстрее, чем ты помрешь, никчемный мальчишка. Да и ты ведь приходишь сюда лишь для того, чтобы проверить стою ли я все ещё на месте. Мое спасение будет в моей же смерти. И я прекрасно это знаю. Демон замолкает, как только его каменной тюрьмы касается что-то теплое и мокрое. С неба не капает. А потому он делает вывод, что Сосновое Деревце ни с того, ни с сего разревелся, прижавшись к демону. Будет проливать слезы вместо него? Что ж демону не жалко, пускай льет сколько хочет, Биллу сейчас все равно. По крайней мере, ему хочется так думать. Диппер уходит, как только успокаивается. На его удивление Диппер приходит зимой под Рождество. Он укутан в теплую одежду и выглядит как снеговик. Ты похож на снеговика, усмехается демон, смотри, я скоро совсем сломаюсь. Моя тюрьма не вечна. Как думаешь, Форд будет рад этому? Диппер расчищает снег возле статуи, скидывает и с самого камня замерзшую воду, а затем натягивает рождественский колпак на цилиндр демона. — Боже, Билл, ты выглядишь в этом до жути нелепо, — смеется Пайнс, прикрыв рот рукой в варежке с рисунком оленя. Сайфер был уверен, что выглядит в этой шапочке глупо, а ещё её точно связала Мейбл. Варежки уж точно она. Это не смешно. Сам ты нелепый, вон олени на варежках и, вообще, нечего смеяться над сильным и могущественным демоном. Сосновое Деревце присаживается на корточки и счищает с глаза статуи снег, мягко улыбаясь. За эти шестнадцать лет он успел привязаться к статуе, в которой скрывается злое и обиженное на всех и вся существо. Во всяком случае, так считает Диппер. — Хэй, Билл, а я вот привязался к этой статуе, будет некрасиво, если она развалится, — сообщает мужчина, улыбаясь чуть шире. А вот Сайферу кажется, что Пайнс чутка выпил для храбрости. — А ещё, кажется, я люблю тебя. Смешно, не правда ли? Демон ошарашено молчит, осмысливая слова своего недавнего врага. Любит, серьезно? Он это серьезно?! Какого черта?! Как можно влюбиться в того, кто молчит и является статуей? Бред ведь! — Я много размышлял над твоими поступками, неосознанно искал тебе оправдания, а потом так получилось, что начал симпатизировать, — тихо бормочет он, а на щеках горит румянец. Глупое дитя, кто так вообще делает? Семейка у вас точно ненормальная. Сетует демон, а затем уже тихо выдыхает, понимая, что ненависти к этому мясному мешку в нем не осталось. Только жалость и что-то приятное, мягкое и теплое. Настолько же всепоглощающее, как и ненависть. Я тебя тоже, кажется, люблю, Сосенка. Жаль ты этого не услышишь. Диппер некоторое время гладит глаз статуи, словно согревая, а затем поцеловал. Недолго, быстро отстраняясь от холодного камня и наблюдая за тем, как трещины становятся больше и длиннее. Пайнсу казалось, что это дурной сон, Биллу же мерещилась долгожданная свобода и второй шанс. По камню бегут сотни трещин, мелких и нет, некоторые бегут только по поверхности, а другие проникают вглубь, ломая. Диппер мотает головой и кусает губы, где чертова справедливость?! Почему все происходит именно так? Почему в его руках, которыми он старается не дать трещинам разойтись дальше, остаются каменные крошки? Почему не может остановить все это? Перед тем как статуя окончательно исчезает каменной пылью, Диппер слышит тихое: «Удивительно, но я тебя тоже люблю, Сосенка». Слезы сдерживать он уже не может, а потом обнимает самого себя, не слыша хруст снега позади себя. — Так… Сосновое, может быть, одолжишь хотя бы шарфик? Холодно между прочим, — незнакомый и вместе с тем знакомый голос разносится над поляной, Пайнс резко поворачивается и глупо улыбается. Перед ним, слегка ежась от холода, стоит мужчина лет тридцати с острыми чертами лица и недовольным взглядом, а ещё издевательской улыбкой. И почему-то он узнает в этом человеке демона. — Сосновое Деревце, мне долго ещё мерзнуть? Отпаивать горячим шоколадом ты меня будешь! А ещё я об тебя свои холодные конечности греть буду, чтоб неповадно было, — возмущается Билл, обхватывая себя за плечи и удивляясь тому, как быстро же исполнил Аксолотль его просьбу. Действительно иное время, действительно иная оболочка. Пайнс тихо смеется, а затем стягивает с себя шарф, подходит к Сайферу обматывает им его шею, а затем прикасается к чужим губам своими. — Вот ещё, обойдешься, — фырчит Диппер, практически светясь от счастья. — Да ладно тебе, по-моему, вышел отличный Рождественский подарок, — усмехается демон, обнимая мальчишку. Начинающийся снегопад заметает следы двоих, что направлялись в Хижину Чудес, весело переговариваясь.