Корабли

      Стоять перед окном и смотреть на отплывающие корабли уже привычка. Закатное небо превращает воду в разводы акварели на детских рисунках, где то их размывают маленькие лодки и большие лайнеры. Вокруг всё цвета надежды. Глупого, поражающего, мечтательного, недоступного.       Рука опускается по стеклу и никто не видит этот красивый момент. Множество языков сказали бы — напоказ, хочешь, чтобы обратили внимания. Неприятный скрип чёрной кожи перчаток о прозрачную стену. Она напоминает стоящему отношения между людьми. Уже всё видно, стоит лишь протянуть руку до правды, но встречаешь каждый раз преграду, которую не способен преодолеть.       Конечно, можно сломать все стены, пожертвовать собой, уйти, разбиться, пасть. Но никто не оценит, и поэтому в уголках глаз собираются слёзы, а к горлу подкатывает ком. Что особенного в этом закате, в уже уходящем солнце? Ничего. Абсолютно ничего.       Удар. Ещё один. Стоящий падает на колени и собирается в комок. Хочется сжаться, стать меньше, чем бактерии, чей труд превращает виноградный сок под действием времени в вино. Но не получается. Дотрагиваясь до холодного стекла через перчатки ничего не чувствуешь.       Да и не хочется вовсе.       Если бы кто-то сейчас зашёл бы в эту залу, то Чуя, наверное, умер бы. Не смог бы смириться, что он те такой, каким его видят другие. В стекле он видит себя и ненавидит всеми фибрами своей души. Жалкий. Жалкий, потому что побеждён. И не нужен в этой битве противник, который бы пришёл и покалечил. Нет, достаточно всего лишь его существования.       А так было бы проще. Использовать свои силы и положить врага на лопатки — это его чёртова работа. Бить, доказывать, что сильнее, ненавидеть свою цель просто за заказ на неё же. Его работа, его цель жизни. Чуя даже не заметил, как сам вокруг себя в припадке обрубил мосты. Стать сильнее, не показать ту слабость, что осталась.       Иногда, ожидая Мори, он смотрел в эту прекрасную прозрачную стену и наблюдал, как чайки падают в воду и не взлетают обратно. Будто летя за своей добычей кто-то переключил рычаг в их сознании, сказав: "А зачем?". Он завидовал им и при этом ненавидел. Даже мысли о суициде он ненавидел. Потому что боли они приносили больше, чем спокойствия.       Он помнил всё. Тот глупый вечер их встречи после задания. Тогда появился ещё один человек, который знал о Чуе всё. Сидя в своём дорогом кресле и вращая в бокале остатки содержимого бутылки вина, приговорённой за пару часов, Чуя думал о своей судьбе и провальном задании. Думал о смерти товарища. Непробиваемым цинизмом была покрыта только оболочка, но не он сам. Пытаясь заснуть, он лишь обрекал себя на кошмар. Настолько ужасный, что сознание не позволяло оставаться там слишком долго.       Нет, он не плакал. Плакать Чуя запрещал себе даже наедине с собой. Лежал в кресле, пил, пьянел, ненавидел всех. Ненавидел себя.       В комнате стало неожиданно холодно, и Чуя завернулся поглубже в свой плащ. Не было никаких вопросом о резком изменении температуры. Неважно. Правда, многое теряет значение, когда ты пьян. Скрипит рядом стоящий диван.       Рез повернувшись, Чуя за секунду принимает официальную позу и смахивает с лица все эмоции.       — Не стоит. Я всё видел.       По щекам катится что-то холодное, а Чуя так пьян, что вряд ли может контролировать себя. Напротив сидящий молчит. Холодный взгляд и не капли сожаления заставляют чувствовать себя ничтожным. Тишину в воздухе разрывают всхлипы Чуи, совсем теряющего контроль. Его трясёт и сердце разрывается всё сильнее от такого равнодушия. Ему захотелось тепла, захотелось, чтобы его пожалели, прижали к себе. Стать любимым.       Никто не заметил, сколько отмерили часы, но Накахара стал затихать. Слёзы кончились. Он и не знает, сколько лет прошло с последнего момента, когда он так рыдал. Наверное, двадцать три. Столько лет назад он родился. Трясти не переставало, а сидящий напротив не сдвинулся с места. Чуе уже казалось, что всё это ему только показалось и пора бы прекращать вести такие крепкие отношения с таким дорогим вином.       Он почувствовал тёплое прикосновение. На коленях перед Чуей сидел Дазай, а его рука осторожно лежала на запястье, чуть дальше, чем перчатка. Он никогда не думал, что его рука настолько горячая. Дрожь продолжала бить Чую, но теперь тот не знал, как вести себя дальше. Он боялся говорить с Дазаем. И это не тот страх, что испытываешь перед опасной миссией, это стеклянная стена между ними.       — Я хотел пригласить тебя на ужин.       — Я не голоден.       — Вот и замечательно.       Дазай поднялся и поставил ногу на сиденье кресла, не отрывая руку от Чуи.       — Не хочешь совершить двойное самоубийство, — Дазай прошептал это с иронией в голосе, как шутку.       Чуя рассмеялся. По-настоящему, не скрывая эмоций. Он откинулся на спинку своего кресла и наконец-то перевёл взгляд на Дазая. Была ли это шутка, или правда тот сидел здесь вечность, дабы вместе прыгнуть, парень не знал. Но улыбки сияли на лицах обоих.       Отражение опротивело до жути, как и уже тёмное небо. Всё за окном слилось в один глубокий синий цвет — герб и гимн одиночек. Накаахара отвернулся от стекла и теперь мог рассмотреть тёмный зал, которым правит ночь. Сколько жизней было испорчено и прервано навсегда необдуманным здесь решением? На столе лежит кукла, но и она из простой игрушки давно превратилась в символ всех в мафии — никто не больше, чем марионетка.       Где то на ковре запекшиеся пятна крови. Многим, возможно, больше чем Чуе как минимум дважды. Стены из дерева хранят на себе миллионы воспоминаний и являются показательными для всех. Они двойные, под ними три слоя металла. Здесь всё имеет второе дно.       Слёзы медленно скатываются на пол. Играют часы и мечтательные поэты где-то на пирсе создают свои стихи для таких, как Чуя. Одиноких по своей же воле.       Он помнит всё. Помнит последнюю битву зачем-то вместе объединённых снова сил. Помнит тот ужасный крик, а чей он был, не помнит. Помнит звёздное небо и нехватку на карте одной звезды, отчего темнее, чем обычно, казалось на земле. И помнит воду, окрашенную в алый.       На парусном судне не осталось ни одного живого человека. Силы Чуи никогда нельзя недооценивать. Корабль тонул в воде, парень тонул в крови.       Свои, чужие, другие.       Несколько дней спустя Чуя обнаружит себя в больнице с переломом практически всех костей и многочисленными ушибами. Начнётся страшная жизнь в белых палатах. Быть беспомощным — главный страх сильного человека. Вокруг него всегда были толпы народа. Утром бабки-медсёстры, унизительно мывшие его и одевавшие в новую одежду. Кормить себя он запрещал, через неделю поставили зонд. Днём обязательно заглядывало два-три десятка журналистов, просили интервью, и плевать,что не мог говорить. Всех интересовал выживший на "затонувшем при столкновении с падающим самолётом корабле". Магия СМИ. Все время в этот бред.       После прибегали врачи и брали анализы всего, что чего только было можно и нельзя. И всё обязательно было белым. Глаза болели, стало падать зрение. А ночью снова приходили бабки-медсёстры, чтобы замкнуть бесконечную карусель, длившуюся два с лишним года.       Шагая по улицам после восстановления возможности ходить, Чуя везде слышал про "новый Титаник" и "загадочного выжевшего". И чем чаще звучала эта ложь, тем больше он ненавидел всех. И потом себя. Свой разум.       Способность ходить далась ему с титаническим трудом. Превозмогая боль, он заново учился базовому навыку только чтобы больше не быть здесь. Не быть в чистоте и порядке. Не быть вечно одному, но при этом с кем-то. Но он бывший мафиози. С болью он уже давно смирился.       Сев в кресло главного мафиози. Его кресло, после крушения нового Титаника, Накахара открыл бутылку вина. Самого старого, которое нашёл и в честь даты приобретения одиночества теперь открыл. Сидя нога за ногу и крутя в бокале бордовую жидкость, он разрезал тишину.       — Прошёл третий год без тебя.