Болото

Вроде, всё в Ньюте хорошо: и фигурой вышел, и лицом, и таланта столько, что будто перемножилась сила и точность Грейвзов с интуицией и пламенностью Скамандеров… А всё же что-то не так. Где-то упустили. Персиваль даже подозревает, где. Конечно это он виноват: оставил жену с детьми в Ирландии, сам в Штаты укатил так надолго, что дети его совсем забыли. А как вернулся, то узнал, что если старший ещё способен в жизни сам крутиться, то на Ньюте будто проклятие — ни шагу без оглядки на мать, без её одобрения. Та запрещала ему всё, следила за каждым шагом, водила за ручку, приучила во всём полагаться на неё, спрашивать её, цепляться за неё… Персиваль уверен, что если Ньют женится, то она захочет лично убедиться, что в первую брачную ночь Ньют не оплошает. Но Ньют вряд ли женится. — Милый, ты выглядишь уставшим. Свяжись с мистером Джиггинсом и скажи, что приболел. Ох, нет. Заканчивай завтрак, я сама скажу. — Хорошо, маменька, — тихо отвечает Ньют, с тоской глядя в полную ячки тарелку. Персиваль в его возрасте успел заново полюбить кашу, но сын, видимо, вынужден завтракать ячкой, яйцом и куском овечьего сыра каждое утро. По крайней мере, другого завтрака за эти полгода Персиваль в его тарелке не видел. Чем завтракает Тесей, Персиваль не знал, поскольку тот съехал в общежитие при аврорской школе, но подозревал, что периодически — элем. — Поспи, погуляй, проведи день с отцом. Перси, милый, у тебя же свободный день сегодня? Эта женщина… Персиваль помнил, почему женился на ней. Сейчас она была другой. Когда-то звонкая, изящная, с неизменной длинной папиросой в пальцах и десятками тонких браслетов на запястьях, могущая наугад аппарировать только для того, чтобы проверить, что там за поворотом, теперь она высохла, движения стали дёрганными, нервными, взгляд настороженным… и эта гиперопека. Он знал причину. Когда Ньюту было пять, тот влез в загон и надрал перьев с гиппогрифов. Вожак скинул его из-под облаков. Через неделю после того, как Персиваль уехал в Штаты. — Сходим на озеро? — предлагает он. — Хорошо, папенька, — всё так же тихо соглашается Ньют. Каши в его тарелке не убавилось. — Обязательно возьмите смену одежды. Чары там барахлят. И осторожнее с кельпи! — Конечно, дорогая. Жена упорхнула в камин, и напряжение за столом увеличилось. Они не знают, о чём говорить. О чём можно говорить с отцом, который тебя бросил почти на двадцать лет? О чём можно говорить с сыном, который вырос без тебя? Любые слова, любые темы приносили боль обоим. Эльфы убрали со стола, накрыли чай. Персиваль хотел бы выдать обоим по перчатке и отправить куда подальше, но эльфы были не его. — Папочка, я не хочу на озеро. Улыбка на лице Ньюта совершенно не соответствует умоляющему тону. — Папочка, пожалуйста, полечи меня. У меня шейка болит. Ньют нагибается к нему низко-низко, подставляет длинную покрытую веснушками шею, и Персиваль прижимается губами к бьющейся жилке. Неважно, что им не о чем говорить. Неважно, что даже спустя полгода они едва знают друг друга. Ньют точно знает, чего он хочет от отца, и знает, как это получить. — Ниже, папочка, — ласково просит Ньют. Его рука почти ложится на колено Персиваля, но в последний момент меняет направление и упирается в край стула. — Уже не болит, папочка. Я так тебе благодарен, папочка. Персиваль сдерживает стон, когда Ньют опускается на колени и распахивает на нём халат. Персивалю не надо смотреть вниз, он знает, что именно сейчас тот видит. Оттопырившиеся в паху мягкие домашние брюки совершенно не скрывают возбуждения. — Тебе больно, папочка? Ещё нет, но это вопрос времени. От мягкого голоса — и от кого только унаследовал?! — прошивает очередной волной возбуждения, вся кровь приливает к члену, яйца ноют, бёдра напрягаются от желания двинуться, потереться, сесть удобнее. — Приспусти брючки, папочка, я тебя полечу, — говорит Ньют, и Персиваль всё же переводит взгляд с чайника на сына. Предвкушающее выражение на раскрасневшемся лице действует не хуже голоса. Персиваль вздрагивает, тянется руками к поясу штанов, на мгновение приподнимается и опускается на бархат стула уже обнажённой кожей. — Вот так. Всё будет хорошо, папочка, — мурлычет Ньют и склоняется над его пахом. Персиваль не знает и не хочет знать, где и когда его сын научился вылизывать и сосать члены. Он не знает, зачем позволяет ему делать это с собой… Знает, конечно. И дело не в волшебных губах и языке Ньюта, далеко не в них, и не в том, как тот стонет и сжимается, когда, вдоволь нализавшись, поднимается с колен, разоблачается донага заклинанием и садится сверху, всегда заранее смазанный и чуть растянутый — ровно так, чтобы не было нужды приноравливаться. И даже не в том, как сладко Ньют стонет «люблю тебя, папочка». — Я тоже люблю тебя, — не сдерживается Персиваль. Он знает, что нельзя говорить, нельзя нарушать этот момент, но он больше не может. Ньют отшатывается, скатывается с его колен, смотрит затравленно. Стол за его спиной рушится, чашки катятся по полу, сахарница разбивается, брызжа во все стороны белыми осколками и полупрозрачными кусочками. Льётся кипяток. Охнув, Персиваль бросается к сыну, обнимает, позабыв о палочке, дует на алое плечо, шепчет индейский наговор. Ожог проходит, но Персиваль всё ещё настолько взвинчен, что не сразу замечает, что Ньют заливисто хохочет. Звонко, радостно, как ребёнок, в первый раз летящий на метле. А потом Ньют раздвигает колени и снова направляет его в себя, шепча совсем иные слова, пошлые, грязные, гневные, горькие, жгущие. И Персиваль вытрахивает из него все эти слова, крепко придерживая за бёдра и не обращая внимания на суетящихся по столовой убирающих бардак эльфов. Ему всё равно, что они подумают, ему всё равно, что сделает жена, если они ей расскажут. Если ещё не рассказали после всех тех раз, когда заставали его и Ньюта трахающимися. Персивалю плевать на то, что творится в этом доме, пока Ньют продолжает подходить к нему с развратной улыбкой и ласковым «папочка».