За тридцать минут до смерти

      Гил битый час ходит туда-сюда по каюте, полностью погрузившись в собственные мысли. Сейчас вся его жизнь зависела от каких-то жалких тридцати минут. Парню надо признаться Гарри, что именно он является тем человеком, которого Крюк ищет всю свою жизнь. Который будет рядом в свои последние тридцать минут, иначе Гил умрёт и о нём даже никто не вспомнит.       Но если Гарри не любит Гила, то сын Гастона попросту не переродится. Не переродится даже через пятьдесят лет, как было предначертано. Вот же надо было родиться под эдакой звездой, чтобы вся судьба была расписана наперёд. Была найдена пара, предсказано каждое действие, движение и слово.       Гил поднимает рукав своей кожаной жилетки и видит метку, больше напоминающую клеймо. На коже запястья чёрным выведена птица феникс. Замечательное огненное существо, которое может перерождаться по истечению своей жизни. Жаль только, что Гил не может возродиться.       Парень медленно проводит пальцем по метке, ощущая лёгкое покалывание, как от недавно сделанной татуировки. Только вот эта метка лишь наполовину выбита на коже Гила. Остальная половина у Гарри, и сын Гастона в этом уверен. Он видел левую половину феникса у Гарри на запястье, когда Крюк снимал свой потрёпанный плащ пару раз.       — Проклятье, — сквозь зубы шипит Гил, сжимая ладонь в кулак. По телу проходит заряд, будто парня ударяет мощным зарядом тока.       Сын Гастона тяжело вздыхает. Его жалкий внешний вид и ужасное душевное состояние только усугубляют тот факт, что он умрёт через полчаса, а ведь на дворе такое замечательное утро.       Гил поднимает взгляд на открытое окно. Всё тот же ясный горизонт, бескрайнее море и столь привычный шум волн, бьющихся о днище корабля. Совсем не хочется умирать в такой чудесный солнечный день, но, увы, всё уже предрешено. Гил встретил того, кому готов отдать душу, в прямом смысле этого слова, и сгореть, так и не переродившись.       — Только бы любил, — сын Гастона сжимает запястье правой руки, надавливая пальцем на метку.       Где-то на палубе Гарри почувствовал колкую боль у себя в руке. Помотав головой, словно отпугивая неприятные ощущения, Крюк сжимает зубы. Неприятное, ноющее ощущение. Такое случалось, но очень редко.       Задирая рукав кожаного плаща, Гарри смотрит на странное родимое пятно в форме феникса. Феникса, который лишён половины. Вокруг метки появилось настораживающее покраснение. Гарри проводит пальцем по запястью, ощущает тянущую боль и убирает руку, пряча под рукав.       С самого рождения эта метка не давала о себе знать. Была слабо выражена в светло-розовом оттенке, почти под цвет кожи, но с возрастом становилась всё темнее и приобретала угловатые черты. И вот сейчас ни с того ни с сего начинала болеть.       — Проклятая метка, — рычит Гарри, сжимая кулак. Он даже не знает, что это такое, не знает, что это половинчатое изображение может означать. Это всё так странно. С самого рождения с Гарри никто не общался, кроме… кроме Гила! Этот проклятый червяк точно должен знать, в чём тут дело, ведь у него та же хрень на руке.       Срываясь с места и расталкивая других пиратов, которые попадались на пути, Крюк наконец нашёл каюту Гила. Маленькая обшарпанная деревянная дверь со слабо прикрученной ручкой. Да уж, у сына Гастона не самое лучшее положение в команде, если ему выделили эту уродскую с вида каюту.       — Туки-туки-тук, Гил! — Гарри вальяжно вваливается в комнату.       >Его встречает тёмная атмосфера. Закрытые занавесками окна, не пропускающие ни лучика солнечного света, выполненная в драматическом стиле мебель. Жуть, даже у Умы и то каюта повеселее будет.       Гарри обводит помещение взглядом, пока не останавливается на большом тёмном комке, сжавшимся в углу. Пират достаёт из-за пазухи крюк и, выставив перед собой руку, осторожно подходит к странному объекту. С каждым новым шагом Гарри слышит тихие всхлипы, пока не подходит совсем и отчётливо различает бормотание.       — Гил? — пират склоняется над молодым парнем, всё ещё не убирая крюк. Сын Гастона явно не в себе и, судя по всему, от чего-то ужасно страдает.       — Гарри? — тихо спрашивает Гил, поднимая взгляд заплаканных глаз на пирата. Осталось каких-то двадцать минут до его смерти, и Гарри пришёл. Он пришёл, чтобы сказать Гилу о своих чувствах, о том, что любит его и будет ждать, когда через пятьдесят лет он возродится. — Ты пришёл сказать мне о… о…       Гил запинается. Он забыл, что хотел сказать. Отводит взгляд в сторону и кашляет, громко и страшно. Глаза Гарри раскрываются шире от непонимания, и он отстраняется от парня.       — Что за… Гил, проклятье, что с тобой происходит? — Гарри морщится, когда парень пытается дотянуться до него. Отмахивается и отползает назад, только бы Гил его не трогал. Странное поведение, слишком пугающее даже для такого человека, как он. Гил всегда прямолинейный, честный и простой, а тут… Гарри никогда не видел, чтобы люди так страдали сами, — обычно он устраивал им эти страдания.       — Да, Гарри, это проклятие. Проклятие, которое невозможно снять. Гарри, ты должен меня выслушать, у меня осталось всего двадцать минут, — Гил кое-как поднимается на колени и осторожно садится, задирая рукав своего кожаного жилета. — Ты видишь это, Гарри? Это наша метка. Она связывает нас. Я не знаю, как и почему, но…       Наконец до Гила доходит, что сейчас идёт именно тот момент, который нельзя упустить и признаться. Излить всю душу своему возлюбленному. И пускай, если Гарри не поймёт, но зато он услышит. Услышит те тёплые слова любви, которые ему никто, наверное, не говорил до этого.       — Гарри, послушай, мы с тобой связаны. Мы едины. Представь себе подожжённую спичку, которая сгорает. С каждой секундой она становится всё меньше и меньше, пока не чернеет и не осыпается. Ты — этот огонь, а я… Я умираю, Гарри, сгораю, как та спичка. Послушай, это может звучать, как полный бред, но… — Гил медлит. Он сам не знает, почему, но что-то в этом моменте есть. Что-то хорошее, что можно было бы растянуть хоть на все оставшиеся двадцать минут. Может то, что Гарри его впервые внимательно слушает, или то, что его вопросительный взгляд светло-серых глаз направлен прямо на лицо Гила, — … я люблю тебя, Гарри Крюк. Я говорю это, потому что если ты не узнаешь, я могу сгореть. Сгореть и не возродиться вновь! Скажи же Гарри, скажи, что и ты меня любишь!       На глаза Гила наворачиваются слёзы. Ему больно видеть, как Крюк вопросительно хлопает глазами, как он громко сглатывает и невнятно бормочет. Из этого всего можно сделать вывод, что Гарри вовсе не любит Гила. Не питает к нему ответных чувств и даже не догадывается об этом.       Гил зажмуривает глаза и уже в открытую начинает рыдать, чувствуя, как внутри теплеет. Всё, сын Гастона умирает, так и не получив заветного «Да!» в ответ на свои чувства. Видит, как Гарри пытается что-то сделать, как-то растормошить, но у него не выходит. Туша Гила беспомощно падает на пол. Он всё ещё жив, но это ненадолго.       — Пятнадцать минут, Гарри, мне осталось жить пятнадцать минут, — одними губами шепчет Гил. Сквозь слёзы его речь не особо разборчива, но суть Крюк уловил. — Скажи, что ты меня любишь, что взаправду любишь.       Гил безнадёжно вздыхает и закрывает глаза. Внутри него с каждой секундой становится всё теплее. Так или иначе он бы всё равно сгорел. И плевать. Что уж тут поделать, если чувства Гила невзаимны. Плевать, что Гарри его не любит. Сыну Гастона нечего жалеть, он прожил весьма интересную пиратскую жизнь, полную грабежа и морских приключений. Бок о бок сражался с Гарри, даже не предполагая о своей столь печальной судьбе.       — Гил? — вдруг спрашивает Крюк, видя нездоровое свечение у парня в области груди. — Гил, что за хрень?       Гил приглушённо шипит, громко выдыхая через нос. Осталось ровно десять минут до того, как сын Гастона умрёт. И почему-то Гил уверен, что о нём даже вспоминать не будут. Всего лишь жалкий пират, оставивший след в жизни Гарри. Но этот след затянется, и Крюк его забудет. Навсегда. Забудет, что его кто-то когда-то любил.       — Гарри, — неразборчиво шепчет Гил, закрывая лицо ладонями. Какой же он жалкий. Если бы на месте Гарри был любой другой пират, парня бы давно прикончили. Таких странных людей на корабле не терпят. — Я… я хочу жить, Гарри. Рядом с тобой… как и было всегда. Я умираю, Гарри…       — Заткнись, Гил. Ты бредишь! Не говори так, — Гарри склоняется над лицом парня и утыкается носом в его щёку. Такой молодой, ещё не повидавший жизнь пират, а умирает такой мучительной смертью. Сгорает изнутри. На это больно смотреть.       Может, Гарри никогда и не любил, но ради него… Ради человека, который составляет единое целое с ним самим, Крюк готов признаться. Признаться в том, что Гил прав, что Гарри действительно чувствует что-то к нему. Возможно, это просто нездоровое влечение, а может, и правда любовь.       Проведя рукой по лицу Гила, Крюк поднимает его голову за подбородок двумя пальцами и целует. Осторожно, так, как не целовал никого. Обычно это происходит дерзко, быстро и рвано, но только не в этот раз. Этот раз был другим.       — Прости меня, Гил, — шепчет Гарри, закрывая глаза и вздыхая. — Прости, что полюбил тебя.       По щекам Гила катятся прозрачные слёзы, и он грустно улыбается. Может, и есть надежда на то, что он всё-таки переродится, пускай, даже через пятьдесят лет.       Каюту Гила озаряет яркий свет, и Гарри тихо всхлипывает. Он больше не чувствует тепло чужого тела, не слышит его всхлипов, только свои. Теперь-то Крюк уверен, что на свете нет ничего, что может убить. Даже любовь, которая ранит в самое сердце и отбирает самое дорогое — родных людей.