Я важнее!

Чаепитие с битьем посуды для них давно расписанный по минутам ритуал, не соблюдать который — верх неприличия. Годами отточенные доводы, которые они слышали друг от друга сотни раз, только прелюдия к основному действу, где схлестываются колотящие маленькими молоточками эмоции и тикающая отлаженным механизмом логика. Она размахивает руками, пытаясь втолковать ему что-то свое, стихийное и беспокойное, и только чудом умудряется не опрокинуть молочник. Он слушает вполуха, прикрыв глаза и прихлебывая чай, готовый заткнуть ее убедительным аргументом, чтобы она, помолчав с мгновение, вспыхнула с новой силой, еще ярче и ожесточенней. — Я важнее! — кричит она, колотя маленькими кулачками по столу. — Я сама суть человеческого существования, без меня даже его тело мертво! — Хочу заметить, что, вынув из человека мозг, Вы, моя дорогая, добьетесь того же результата, что и с сердцем, — холодно замечает он, не открывая глаз. — Кстати, без команд, получаемых от мозга, сердце вовсе не способно биться. — Но я важнее! Когда человек встречает свою любовь, я сообщаю ему об этом! — Разумеется. Вы бешено скачите то ли от радости, то ли по причине досады, мешая тем самым, человеку разобраться, любовь там или простая привязанность. В любви нужен расчет, моя дорогая, только это сможет сваять ее крепкой. — Но я все равно важнее! — она швыряет несчастный молочник на пол, брызги разлетаются по всей чайной, пачкая подол ее платья и его безупречно начищенные ботинки. — Я важнее, — шепчет она, обиженно выпятив губу, будто это он разрисовал алый шелк белыми кляксами. Вскакивает, как ошпаренная, подбирает юбки и бежит прочь. И так каждый раз. Чаепитие с битьем посуды для них давно расписанный по минутам ритуал, не соблюдать который — верх неприличия. Только она за годы этих бесполезных споров не заметила, как ждет их и надевает свое лучшее платье, желая приковать к себе его взгляд. А он... он все заметил. И давным-давно прекратил бы эту игру, не будь она ему по вкусу.