Сорвался

Из пораненного бока росчерком красной пасты вытекает кровь, капли которой в беспорядочно-хаотичном порядке оседают на снег — легко, смешиваясь с кристаллами и грязью. Носы ботинок, на которых курчавые витиеватые узоры из снега приелись за несколько часов, протаптывают мягкий матрац земли — растительности здесь не было и не будет. Холодная пустошь и завывания ветра отдаются эхом, беспорядочным гулом в голове, а страх остаться без конечностей от леденящего души холода — единственное, что заставляет уходить отсюда своенравных искателей приключений на собственную пятую точку. Металлические носы ботинок продавливают снег — нержавеющие, громоздкие. Странные. Равно как и их носитель и безукоризненный (любой бы мог поручиться, что данное наоборот) служитель закона. Хотя, здесь он и скорее и сам был законом — а кто отрицал — был повешен на ближайшем столбе, проткнут костью, распят на кресте — всё равно. Перед законом все равны. — пошёл вон отсюда. Лорд не видит и даже не слышит, как брат аккуратно ступает по снегу, нацепив белую куртку, чтоб не быть видным в ледяной буре. Он чувствует каждый чёртов его шаг. — проломлю череп и вырву все зубы, если продолжишь идти за мной. Молчание. Лорд не оборачивается — в этом нет необходимости. Координация в пространстве позволяет сделать ему всё без ненужных действий, чтоб не остаться в глазах брата неудачником. — Вам стоит лучше заботиться о вашем здоровье. Лорд ускоряет жалкий и медленный шаг с проткнутым боком, перевязанным шарфом, хотя бы на чуть-чуть, чтоб сбежать, чтоб никогда больше не встречаться с ним взглядом, так как за братом таится смерть — самый сокровенный детский страх, который только может быть в его сознании. Ведь у Лорда, кроме детских страхов, ничего и нет — капризная принцесска в глубине души, которой заботливый братец не купил конфетку взъелась и напридумывала себе идиотских оправданий и начала бояться самого близкого человека. — мне всё равно. проваливай, пока цел. А вот теперь, он отчётливо слышит спешные шаги. То ли брат шагает на месте для привлечения внимания, то ли он и вправду бежит — Лорд не знает. Внезапный удар в спину, и изо рта льётся пурпурно-багровая тягучая жидкость, озаряя подбородок и оказавшийся под ним снег через несколько мгновений. Брат наступает на его балансирующую на грани жизни и смерти тушу, заставляя давиться собственной кровью. — Хороший клоун — мёртвый клоун. Ты достаточно повеселил меня, Лорд. — он надавливает лишь ребячье на его спину, слыша хруст рёбер под бронёй. — Чёртово правосудие уже не на твоей стороне, да, служитель закона? — что тебе, блять, надо. — хрипит мученик, хватаясь руками за рану на боку, под которой на снегу образовалась лужа крови. — отпусти меня. мне больно. — Милый, маленький братец, твоя плешивая шкура — это лишь оболочка. Ты — первородный монстр, с детской полуулбыкой, и хоть твоё тело — лакомый кусочек, я ненавижу тебя. Зачем ты убил мою банду несколько часов назад? — папс, они были преступниками. я обязан. — уставший тенор, сиплый и холодный, украшенный мрачным тоном Лорда звучал странно. — Обязанности для тебя — пустые слова. Сделал хуже, так, чтоб я страдал. С какого побоища ты шёл весь израненный? Именно с того, да? — да, но… папс, я не распоряжался этим. королева ска— — Мне всё равно. Треск костей, первородное чувство отвращения — брат кричит под ногой, будто его режут, будто натиск лишь маленькой силы уже дерёт ему все органы. Насекомоядное давленное тельце хочет уползти, уползти подальше отсюда, а старшему всё равно. И брат при этом думает: забавно. Для Лорда подобные мучения были сущей радостью, когда жизнь медленно угасает в каком-то существе, когда он в ответе за мир и славу, когда судьба именно в его руках и больше ничьих. Быть может, Папс тоже мог быть гвардейцем, если бы не ненависть к потным мужикам в доспехах и брату-клоуну, повелевающего этим цирком. — Увы, братец, на местном кладбище могилка с твоим прахом всегда будет первая. — не смешно. Разодранные костяшки, под боком лужа крови, залитые кровью глазницы и запах гниющей плоти — именно то, что сопровождает эту ситуацию часы напролёт. — я тебя ненавижу. — Я тебя тоже, милый братик. До того, как Лорд превратится в пыль, брат тащит его домой, промёрзшего, на последнем дыхании, чтоб пересчитать ему рёбра, чтоб запачкать белое, будто хрустящее постельное бельё остатками его крови, всё ещё хлещущей из разломов, вырвать ему пару зубов и наконец насладиться холодными фарфоровыми костями, в конце избавляясь от него, ощутив вкус багряной жидкости маленького братишки на языке. А если ему станет жалко некогда смелого живодёра, сдирающего с других монстров кожу голыми руками — он пощадит его, и оставит путаться в собственных истериях до конца существования его бренной жизни, окутанной страхом, ведь ему всё равно.