Тени в лесу

Тёмная густая ночь навалилась внезапно, точно буря: чёрные вороновы крылья скрыли за собой небосвод, спрятав белую луну и всех её фей-звёздочек. Прохладным туманом затянулись луга, словно призрачными одеялами, и тусклая трава склонилась под ним к сырой холодной земле. Лишь листья в лесу звенели, словно тонкие колокольчики, прогоняя тишину и порождая тоскливость. Треск костра был почти неслышен: янтарное пламя воевало с юрким ветром, и потому крошечные искорки вспыхивали беззвучно. Танец пламени сверкал, отражаясь в лазурных глазах златокудрого юноши. — Слушай, Оливьер, — начал он, обращая взгляд к тёмному силуэту, прильнувшему к дереву. — А ты видел когда-нибудь фей? Крошечных таких, маленьких. Ветер вдруг взвил пламя костра, и мягкий жаркий свет ненадолго осветил всё вокруг; в этой вспышке аметистовым блеском сверкнули чуть усталые глаза Оливьера. Взгляд рыцаря был мягким, спокойным, словно бы сумеречное небо после заката. — Феи, в большинстве своём, — философски начал собеседник, вновь скрывшись в тени излюбленного дерева. — Очень жестокие существа. Далеко не все они маленькие крохи, напротив, такие феи могут считаться если не исключением, то большой редкостью. Чаще всего, феи выглядят как обычные красивые девушки. Я слышал о сестре феи Морганы, которая любит соблазнять бравых и честных мужей. А почему ты спрашиваешь? Беспокоит что-нибудь, Роланд? У речи Оливьера была странная, но безумно красивая и очаровательная особенность: он никогда не выделял интонацией последний слог имени Роланда. Ударение всегда было ровным, и любое слово в его устах приобретало приятное, может быть, даже чуточку иностранное звучание. Юноша млел от его спокойного голоса, и от его этой маленькой странности. Он смутился. — Да так, просто любопытно… — он чуть разворошил костёр, рассыпав тысячу искр. — А фея Моргана, какая она? — Хитрая. Злобная. Она словно причудливый зверь — внешне прекрасна, но внутри… — Оливьер тяжко вздохнул. — Она очень коварна, так что, скорее всего, она однажды встанет на твоём пути. — На нашем пути, — слегка робея, поправил Роланд. Его напарник тихо рассмеялся. — И то верно. Кто знает? Может быть, прямо сейчас феи наблюдают за нами. — Не думаю, — заливисто захохотал Роланд. — Им же скучно будет наблюдать за двумя оторванными от мира рыцарями! — Рыцарями… и конями! Вельянтиф же твой друг, как ты мог его забыть? Роланд смущённо усмехнулся и неосознанно дотронулся до позолоченных ножен своего меча — и Вельянтиф, и Дюрандаль, как и сказал Оливьер, были дорогими его сердцу друзьями. Рыцари оказались в этом безымянном лесу, пытаясь выследить людоеда. Как в итоге оказалось, это всего лишь деревенские нагло оклеветали неугодного старика-колдуна, который, впрочем, никому зла не причинил. Пытаясь угнаться за ним, паладины заблудились, и в итоге, гонимые темнотой, были вынуждены укрыться в лесу. Резвые кони, утомившись долгим бегом и ярким палящим солнцем, мирно спали на полянке около серебристого ручья. Сёдла и сумки со скудными съестными припасами были разложены вокруг костра, а вот свои мечи рыцари держали подле себя; Роланд сильно дорожил им, а Оливьер был слишком осторожен. Тень дуба, под которым дремал наставник Роланда, легонько дрогнула, и ветер с новой силой зарылся в густые изумрудные кроны деревьев, растрепал золотые кудри юноши и спутал длинные, слегка вьющиеся к кончикам, смольные волосы Оливьера. Воздух был холодным, и из-за него бежали мурашки — всё вокруг было пропитано тревогой. Роланд не находил себе места, хотя и пытался: он был беспокоен, рассеян и как-то чересчур уж бледен и неулыбчив. Всеми силами он пытался спрятать свои чувства от напарника, но не учёл, что его открытое, красивое, молодое лицо отражало тени всех эмоций. Перемена в характере юноши не скрылась от зорких глаз Оливьера. — Друг мой, тебя что-то беспокоит? — Что? — недоуменно переспросил юный Роланд. — С чего ты взял? Я абсолютно спокоен. — Ну, хотя бы с того, что ты назвал себя спокойным. Роланд насупился. — Подумаешь, важность какая. Уверяю, со мной всё в порядке. Разве что… Разве что голоден немного. — Не мудрено, кроме уток мы ничего не поймали. Не печалься, совсем скоро мы прибудем в Париж, и там уж наедимся от души. Роланд, окутанный призраком тоски, посмотрел в чернильное небо, Оливьер понимающе кивнул. — Честно говоря, я уже соскучился немного по… леди Альде. — По моей сестре? — улыбнувшись, уточнил рыцарь, но затем хитро прищурился. — А по ней ли? — То есть? Оливьер пошевелился и задрожал всем телом, потягиваясь. Словно большой ленивый кот, он нагнулся вперёд, и жар от костра обдал его красивое лицо светом и теплом. Фиалковые глаза смотрели на всё с хитростью и равной ей усталостью. Тонкие губы редко были искажены улыбкой, однако иногда, особенно рядом с Роландом, рыцарь позволял себе эту маленькую слабость, а порой даже смеялся, тихо, словно нашёптывая что-то. — Это я к тому, что любовь не к моей сестре тревожит тебя. Скорее, к другой прекрасной леди, чьё сердце ты, увы, не покорил. — Ты так на Анджелику намекаешь? — Именно. Из груди Роланда вырвался тяжёлый, удручённый вздох, словно бы его храброе сердце страшилось печалью и смятением. Юноша кротко посмотрел на тлеющие поленья, и, не отрывая взора, начал свой рассказ: — Я не знаю, милый друг, что я чувствую сейчас. Моё сердце отдано любимой Альде, а между тем, я всё продолжаю думать об этой лисе, Анджелике. Она ускользнула от меня, как вода меж пальцев, и этими же пальцами я взял меч и направил его на дорогого Ринальда, — тут юноша, поддавшись эмоциям, вскочил и принялся ходить по кругу. — Вот только Ринальд полюбил её, выпив из того проклятого источника, а я… — он ударил себя в грудь. — Я полюбил её без всяких чар!.. Его пылкий монолог был прерван недовольным фырканьем Вельянтифа. Под холодным взором Оливьера юноша успокоился и сел, но на лице его по-прежнему царствовала тоска, а в потускневших глазах плескалась тяжёлая боль. — «Сердце отдано любимой Альде»… — задумчиво повторил Оливьер. — А разум отдан Анджелике. — Я не безумен. — Так докажи мне это! Вперёд же! Оливьер ловко, с несвойственным ему пылом, поднялся на ноги и вытащил из ножен воронёный Альтеклер. Рыжий костёр освещал прекрасный меч, и блики на нём были похожи на переливчатые мерцания обсидиана. Роланд испуганно и изумлённо посмотрел на друга. — Что… Что с тобой?! Рыцарь самодовольно ухмыльнулся. — Бестия Анджелика туманит твой взор. Я очищу его. Хватайся за меч, Роланд, и покажи мне, что ты ещё можешь постоять за себя! Что-то треснуло внутри юноши, лопнуло, порвалось, и невиданная ярость разлилась по его венам вместе с кровью. По плечам и спине пробежали мурашки, и от нарастающего возбуждения они скорее щекотали. Роланд схватился за ножны Дюрандаля и уже хотел подняться, когда Оливьер нагло выбил их из некрепких юношеских рук. — Дерись честно! — обиженно буркнул Роланд, а затем резко пригнулся к траве. Чёрный Альтеклер, рассекая воздух, просвистел над златовласой головой Роланда, и юноша, холодя росой одежду, ринулся за Дюрандалем. Секунда на всё, и стальной лязг сотряс холодный ночной воздух. Меч Роланда дрожал, запястье свело болью, и к тому же он продолжал сидеть на земле — Оливьер не дал юноше подняться и напал предательски быстро. — Если так и продолжится, то ты и недели не протянешь в лесу, — подначивал рыцарь, ехидно ухмыляясь. — Ну же! Вспомни, чья кровь в тебе течёт! Лезвия скользнули друг по другу, и Роланд расцепил мечи. Увернувшись, он направил Дюрандаль на Оливьера, надеясь зацепить его, но наставник резко отпрянул, посмеиваясь, и резко отвёл меч в сторону, словно стряхивая с него что-то. Времени было предостаточно, и Роланд с недовольным лицом поднялся на ноги. Промокшая от росы рубаха вызывала чувство неловкости, её холод сковывал движения, не позволял разыграться в полную силу, и юноша потратил титанические усилия на то, чтобы перебороть себя и не раздеться. Он крепко сжал золотистую, блестящую от костра рукоять двумя ладонями, и со всей своей скоростью, ухмыльнувшись, налетел на Оливьера. Мечи зазвенели, танцуя в воздухе, и высекаемые искры освещали лица соперников — улыбчивые, хитрые, не желающие хоть в чём-то уступать друг другу или поддаваться. Роланд брал силой, Оливьер — ловкостью, но они были равны друг другу, и все свои недостатки компенсировали мастерством. Казалось, что Роланд дышал этой схваткой: этой тревогой, этой опасностью, окутавшей воздух, запахом стали, лязгающей во тьме; всё смешалось в единый водоворот, утянувший его, и лишь на миг пропал образ длинноволосой стройной Анджелики. Словно ведьма, она тянула свои белые тонкие руки к Роланду, желая обнять его и утешить. Ведьма безобразно улыбалась — прочерченная от уха до уха чёрная улыбка наводила ужас, не сравнимый ни с чем в этом мире. Вмиг ставшие уродливыми руки, коснувшись золотых кудрей Роланда, вдруг исчезли. Анджелика растаяла в воздухе, подобно туману, и на смену ей пришёл Оливьер, вскинувший меч. — Нет! Постой! — оклемавшись, воскликнул юноша, осознав, что он не сможет защититься. Он попытался отбить атаку, но в результате потерял меч; сверкнув, он отлетел под натиском Альтеклера куда-то за костёр. Запястья Роланда изнывали от боли, поскольку вот уже второй раз он лишился оружия. Юноша расстроено прикрыл глаза и почувствовал, как его, сбивая с ног, толкают с силой в грудь. Роланд был повержен. — Ты мертвец, — мягким добрым голосом заметил Оливьер, отводя от друга меч. — Встреть мы врага, пришлось бы туго. Роланд устало вздохнул, ожидая нравоучений, не выдержал и ударил своей ногой по ноге напарника, опрокидывая того наземь. Из груди Оливьера вырвался сдавленный стон, а затем и тихий смешок — его юный друг терпеть не может какую-либо критику в свою сторону. Роланду стало ещё тоскливее. Он сел на холодной земле, сгорбился и принялся прощупывать больной от падения затылок. Раны там не было, скорее всего, просто шишка, но почему-то эта боль, слегка звенящая в голове, безумно раздражала его и выводила из себя. — Ладно, я молчу, — отряхивая плечи, сказал Оливьер. — Неужели она и впрямь тебя так тревожит? Ты вообще уверен, что это не чары? Роланд выдал что-то неразборчивое, вздохнул и упал обратно на землю, раскинув руки в разные стороны. Небо, в которое он устремил печальный взор, было всё так же черно и неприветливо, словно бы не желая миловать друзей. Поднялся несильный ветер, и зашумели листья, а Роланд всё лежал и думал над тем, насколько же трудна порой бывает любовь. Она настолько нежна и светла, что часто отравляет весь организм, словно долгий, приятный яд, который в итоге разъедает всё. И остаётся лишь пустота да тоскливая грусть, как раз такая, которой была пропитана сегодняшняя беззвёздная ночь.  — Любовь не грех, Роланд, — обронил Оливьер, поднимаясь на стройные ноги. — Анджелика жестока и труслива, и любить её не за что. Разве что за внешность, но… Не нужно же тебе объяснять, что ты не будешь счастлив, обращая внимание лишь на красоту? — Не нужно… — Пойми, мерзкий человек остаётся мерзким, и никакое, даже самое прекрасное лицо этого не скроет. Научись это понимать, и тогда ты будешь самым счастливым человеком. Пошли к костру, тебе нужно поспать. Тень Оливьера, возвышающаяся на фоне неба, показалась Роланду ужасно большой и пугающей, словно тянущаяся ввысь стрела. Рыцарь был худ и строен, и всё его тело было скрыто за плащом; даже на лицо его падала смутная тень, и потому глаза были скрыты. Юноша вдруг почувствовал себя каким-то крошечным, беспомощным зверьком, распластавшимся у ног охотника. Впрочем, охотники не протягивают руку помощи своей жертве, либо же этот охотник неправильный. — С чего это ты решил, что спать должен я? — возмутился Роланд, возвращая себе былой задор. — И не хочу я вовсе спать! — Хочешь или нет, а придётся. Тебе отдых нужнее. Роланд обиделся, словно подросток на родителя. И хоть подле высокого и взрослого Оливьера худой шестнадцатилетний мальчишка с ярким взглядом и впрямь выглядел ребёнком, невыносимая горечь жалила разум от осознания, что его считают таким. А как же характер? А достижения и подвиги?! «Сам сказал, что внешность не важна, а в итоге не воспринимает меня всерьёз», — возмущённо думал юный Роланд, шагая на своё место у костра. Обида на Оливьера, правда, оттеснила безответную любовь к Анджелике, но лучше от этого не стало, даже наоборот. — Нарочно не засну, — ворчал Роланд, поудобнее укладываясь на своём плаще. Полупустую сумку же он использовал вместо подушки, пускай и было немного неудобно. — Посмотрим, посмотрим, — тихонько усмехнулся Оливьер, отдавая другу Дюрандаль. — Готов поспорить, что ты уснёшь даже раньше, чем я заточу меч. — А вот и не правда. — Посмотрим, — повторил рыцарь и, присев около излюбленного дерева, положил свой меч на колени. Роланд прикрыл лазурные глаза. Огонь, казалось, потрескивал совсем рядом с ним, протяни руку — и обожжёшься; от него исходило приятное, убаюкивающее тепло. Где-то в вышине шумел ветер тяжёлыми ветвями деревьев. Слышался треск сверчков, спрятавшихся под широкими листьями лопухов, неподалёку чавкала лисица, доедая пойманную добычу. Конечно, всё это перекрывал шероховатый звук, исходящий от меча Оливьера, но даже он, такой неестественный на фоне всех лесных мелодий, был таким же далёким и приглушённым, словно бы сливаясь со всеми ночными перешёптываниями. Даже рыцарь стал частью этого тёмного, мрачного леса, который так любезно укрыл заблудившихся путников. С этой мыслью, зевнув, Роланд уснул так крепко, что вмиг позабыл про спор, Анджелику и все свои дневные недовольства.