ttw // tendency to whoredom

Он принимает это прямо в вену и даже не стесняется после такого горького, но сладкого лишь для него одного унижения смотреть в глаза людям. Не стесняется вбирать по атомным частицам внутрь своего переполненного, почти что на пределе своих возможностей тела безумие, смешанное с иллюзией счастья, которое застревает в глотке и мешает вдохнуть нормально. Не стесняется срывать с себя совершенно ненужные слои придуманных образов, подходящих стандартам именно этого общества, оставаясь самим собой – таким слезливо правильным, но для других просто безумным и никчемным отбросом. А ему и плевать. Он уже давно научился не обращать внимание на всех этих тупиц и даже получать какое-то мазохистское удовольствие от колких взглядов в свою сторону, которые раньше бы точно впились иглами, застревая где-то в глубине острием и рассекая душу пополам, но не сейчас. Сейчас эти железки можно было с легкостью выткнуть и отправить в далекое и не совсем лицеприятное путешествие. Сейчас он мог быть собой (какое же облегчение) и только собой. - Ты очень хорошо сегодня поработал, - только от этой похвалы градус в теле почему-то поднимался как по команде, которую давно ждешь и безумно желаешь услышать. - Молодец. Думаю, я отстегну тебе даже больше процентов от полученного, чем раньше. Сокджин встает с хрустящего обтянутого кожей белоснежного цвета кресла и подходит к нему все ближе, заставляя бегать взгляд по сторонам под влиянием сочетания не совсем привычного контраста костюма темного цвета с такой светлой мебелью в их офисе. Точнее, в их притоне. - На колени. - Да, папочка. Чимин с каким-то диким нетерпением сползает с дивана и послушно встает на пусть и сладко болящие снаружи от многочисленных синяков колени, но зато с горящим огнем на сердечке внутри, который заглушал всю боль и переводил ее из состояния "совсем невыносимо" в "вполне терпимо, очень даже терпимо". Ради своего папочки милашка Чимин готов был заглушить даже самые глубокие раны – те, до которых не достать. Он же не хотел расстроить своего папочку? Сокджин проводит по губам Чимина довольно толстой пачкой денег, оттягивая ей нижнюю пухлую губу, явно представляя на их месте свой член. И где-то в глубине души Чимин даже гордится собой, ведь подобное количество денег приводило его в настоящий восторг, потому что после такой добычи он мог получить особенную награду, которая намного лучше тех дурацких подарков, подаренных его постоянными клиентами. Это была особенная награда от его папочки. - Возьми в рот, - грубо пихает пачку денег Сокджин между губ Чимина и усмехается, наблюдая за его реакцией. - И не смей портить деньги. Чимин от неожиданности кашляет и пытается не слишком сильно портить заработанное сегодня, иначе папочка будет очень сильно злиться. Он не думает о том, как от напряжения после у него неумолимо будет ныть горло, не думает о том, что собирается сделать с ним его папочка, хоть и очень ждет какого-то яркого, сводящего с ума события, появляющегося из жестокой тьмы неизвестности, – сейчас есть только он и пачка денег. Толстая пачка денег, застрявшая в его горле и никак не подлежащая всякому вандализму со стороны Чимина, который вот-вот был готов прокусить ее, но старательно пытался избегать этого. Сокджин дергает за ошейник Чимина и тянет его, натягивая на горло и мешая дышать нормально. Он старается, и довести Чимина до болезненной хрипоты и судорожных, почти провальных попыток удержать деньги во рту оказывается не так уж и трудно. Но Сокджин прекрасно понимает, что ради него Чимин готов терпеть абсолютно все унизительные вещи, и это невероятно льстило ему. Вскоре Сокджину надоедает вся эта игра в перетягивание невидимого, но довольно ощутимого каната, и он очерчивает ладонями бока дрожащего Чимина, который пытается прийти в себя после такого бесцеремонного издевательства. Он оглядывает его с ног до головы и остается доволен бесстыжей, но приносящей лишь эстетическое удовольствие картиной, – ремни-портупеи в самых нужных местах подчеркивали его фигуристое тело и явно натирали до красных следов на бледной чувствительной коже, а округлые бедра были аппетитно обтянуты сеткой черных нитей колгот. - Чонгук, малыш, иди к папочке, - внезапно произносит Сокджин и выжидающе смотрит на сразу же вскочившего с дивана Чонгука, который отбрасывает телефон в сторону и подходит к нему. - Да? - Проверь его. Чонгук облизывается, наполнившись каким-то поистине идиотским детским предвкушением, и подцепляет тугой пояс колгот на талии Чимина, натягивая их на себя и отпуская обратно. Звук сочного шлепка распадается на мельчайшие частицы децибел в ушах Чимина, застревая там долгим протяжным писком. Чонгук улыбается, когда слышит участившееся дыхание сверху, и оглаживает упругие ягодицы сквозь сетчатую ткань. Он раздвигает их до колющего чувства в натянувшихся мышцах, которое Чимину всегда казалось странным после почти незаметных появляющихся царапин, но сейчас чем-то совсем приятным и заоблачным. Ведь после этого всегда появлялось нетерпеливое предвкушение того, что произойдет потом, а этого Чимин ждал с нетерпением, чего никогда не скрывал и всегда пытался раскрыться в полной мере и показать себя в этот момент. Поэтому он благодарно целует Чонгука в щеку и прикусывает его ухо зубами, когда он пальцами по краям обводит очертания его ануса. Чимин протяжно хнычет и подается назад, пытаясь насадиться хотя бы на пальцы, потому что прикосновения там опьяняют лучше любого изысканного вина и действуют не хуже опиумной настойки. Да и ему не нужно все это в принципе. Его единственный настоящий опиум находится здесь и сейчас, поглаживая сзади и вводя внутрь лишь кончик пальца, но этого хватает, чтобы сойти с орбиты, теряясь в разлившейся свинцом невесомости. Лишь бы не прокусить эти гребаные деньги и, чего еще хуже, выронить их изо рта. Чонгук оглаживает подбородок Чимина и сжимает челюсть, резко вводя два пальца. Чимин вздрагивает будто под напряжением в несколько сотен вольт и выгибает спину в такую кажущуюся неправильной кривую, но в его исполнении этот прогиб смотрелся так эстетично обыденно, что хотелось любоваться на это часами. Он мычит что-то нечленораздельное и его разум в этот момент крошится сияющими хвостами пролетающих комет в мыслях. Пальцы изнутри ощущаются не чем-то инородным и тем, от чего хотелось бы поскорее избавиться, наоборот, – тем, что хотелось сжимать мышцами внутри и насаживаться будто в последнюю секунду перед смертью. Вот бы только это было что-то больше и толще пальцев – тогда Чимин умер бы с улыбкой на лице, искаженным удовольствием от оргазма. - Так мокро, - усмехается Чонгук и проворачивает пальцы внутрь глубже, начиная активно двигать ими. - Вы хорошо повеселились? - М-хм, - продолжает мычать Чимин, начиная невольно насаживаться на пальцы и уже готовясь от разрывающих его ощущений выплюнуть пачку, как... - Чимин, даже не смей думать об этом. Если выплюнешь, ты знаешь, что с тобой будет, - строго смотрит Сокджин, и у Чимина мысли в голове о том, чтобы разочаровать своего папочку, убиваются точными выстрелами его легко сказанных, но в то же время оставляющих тяжелый отпечаток внутри слов. А Чимин знал. И как же ему не хотелось снова вспоминать о той отвратной расцветшей серыми мрачными цветами комнате, тяжелых цепях и сводящем от дикого голода желудке. Не сейчас, когда Чонгук так старательно двигает пальцами и прикусывает ключицу Чимина, чтобы привести его немного в чувства, потому что по нему было видно, что он находится где-то далеко от всего происходящего. Чонгуку по-настоящему нравился Чимин. Он был для него чем-то вроде маленького бога, спустившегося на землю. Хотя какой бог вообще может столько много грешить? Его северный цвет кожи так и призывал оставить на теле еще пару карамельных царапин, а в чуть приоткрытые истерзанные губы вызывали свинское желание впихнуть свой член, заставляя с виду всю такую невинную красоту давиться им и облизывать как самую любимую конфету. На самом деле под пеленой невинности скрывалось настоящее блядство и несколько тонн желания, да и не только у него. Чонгук тоже не отставал от Чимина, существуя лишь ради самоудовлетворения и денег. А на что еще способны шлюхи? - Папочка, кажется, сегодня Чимин принял довольно большую штучку, - Чонгук вынимает пальцы из характерно хлюпнувшего отверстия и сжимает его ягодицы еще раз, разводя в стороны. - Умница, Чонгук. Теперь оба ко мне, быстро, - коротко бросает Сокджин и выжидающе смотрит на сладкую парочку. Чимин с Чонгуком отцепляются друг от друга и быстро располагаются на полу рядом с креслом, на котором восседал Сокджин. Даже манера сидеть у него была отчасти внеземная – он это делал как-то одновременно по-королевски и чересчур нахально. Но эта роль определенно подходила ему, ведь на самом деле все так и было, – почти что король без короны с синдромом собственной важности в голове и три лучших куртизанки при его скромном королевском дворе шириною в несколько квадратных метров. - Развлеките меня, - подпирает ладонью подбородок Сокджин, опираясь рукой на подлокотник, призывно разводя ноги. Он задумчиво оттягивает ногтем губу и царапает ее, смотря чуть ли не на задыхающегося Чимина. - Чимин, можешь уже выплюнуть. Ты не слишком хорошо справился, но я позволю оправдать тебе твои старания. Чимин послушно выпускает мокрые и пряно пахнущие его полостью рта деньги, оставляя их сушиться где-то на столе. Он правда всеми фибрами своей души хочет, чтобы папочка оценил его старания, поэтому он быстро разбирается с молнией на его брюках и замечает недовольный взгляд Чонгука, который явно хотел это сделать сам. Чонгук не желает уступать ему место и отталкивает проворные ручки Чимина, вытаскивая уже наполовину вставший член, проводя по нему пару раз и оттягивая крайнюю плоть. - Ну что вы как девочки на распродаже? Всем достанется, - заметно потешается над ними Сокджин и оттягивает один из ремней на Чимине, пододвигая его к себе ближе, давая таким образом сигнал, чтобы он сработался с Чонгуком. Чимин согласно кивает и обхватывает ладонь Чонгука, чувствуя тепло его руки, сеткой солнечных искр отзывающихся через прикосновение. Чонгук начинает двигать рукою вместе с Чимином и призывает его повернуться к нему, свободной ладонью хватая за подбородок и жарко целуя. Он проникает языком так глубоко, что, кажется, достает им до самого сердца Чимина, который млеет от его поцелуя и отвечает с таким же трепетным рвением. Когда совместные движения по члену Сокджина становятся быстрее, поцелуи безумнее, а слюны больше, то они останавливаются и, не сговариваясь, придвигаются к его паху поближе. Член наконец-то полностью встал и был достаточно работоспособен для того, чтобы удовлетворить двух испорченных мальчишек. Чонгук томно вздыхает и трется носом о ствол, проводя им по всей длине, ощущая самым кончиком бугристость вен и теплоту кожи. Он все же вскоре бросает это дело, видя, как Чимин уже пустил в ход свой язык, облизывая дернувшийся член с другой стороны. Чонгук под напором Сокджина, который запустил в его волосы ладонь и притянул к себе, утыкается носом в его пах, расчерченный дорожками проступающих неровными выпуклостями вен. Он послушно облизывает основание члена, сталкиваясь своим языком с языком Чимина, и спускается ниже, вбирая в рот одно из яичек, втягивая в себя особо нежную в этом месте кожу. Он играется в своем рту с увесистым шариком, перекатывая его внутри, а потом выпускает и вбирает уже полностью, активно двигая ртом из стороны в сторону. Чимин переступает через колени Чонгука и нависает над ним сверху, принимая в рот налившуюся кровью головку. Пока Чонгук слишком сильно увлекается яйцами их папочки, Чимин в своей давно попрощавшейся с реальностью голове принимает поспешное решение вобрать в себя член полностью, но как только он это делает, то сталкивается подбородком с макушкой усердно работающего Чонгука и застревает где-то посередине. Сокджин грубо оттаскивает за волосы обоих, и эта боль растягивается на тягучие импульсы какого-то своеобразного удовольствия. - Вам нужно сработаться, ясно? Если вы сейчас такие никчемные, то я не понимаю, за что вам отдают такие суммы? Все должно быть, блять, идеально, ваш заработок должен быть оправдан полностью, - сжимает их волосы Сокджин сильнее, прижимая ступивших шлюшек щеками друг к другу. Чонгук и Чимин усердно кивают, хоть и у них это плохо получается из-за жесткого напора в виде мертвой хватки со стороны Сокджина. Тогда он отпускает их волосы и грубо толкает их к себе обратно, намекая всем своим поведением, что он искренне возмущен и недоволен происходящим. Чонгук отчаянно вбирает головку в рот и играется с ней языком, а Чимин выжидающе смотрит и оттягивает зубами его мочку уха, обхватывая губами неровные края. Когда появившаяся смазка своим терпким вкусом вселяет долю уверенности, Чонгук двигается быстрее и вбирает внутрь до середины, усердно втягивая щеки и прикрывая глаза от невменяемого удовольствия, – он действительно получал небывалый кайф, дающий в голову не хуже выкуренного хэша, от трудно сдерживаемых сочных вздохов Сокджина и любвеобильных ласк Чимина, который вылизывал его словно доверчивая дворовая собака. Он двигается в стабильном темпе еще несколько секунд, отсчитанных ему точно так же, как и его черная прибыль, и уступает Чимину, который с нетерпением скользит языком по всему члену, сначала облизывая и только потом принимая в уже растянутый проклятой раз двести ранее пачкой денег рот, стараясь проявить себя лучше Чонгука. Сокджин явно объяснял им сквозь их тянущийся словно резина разум что-то о том, как важно сработаться, и Чимин краем еще функционирующего сознания уловил все это и решил приубавить свой пыл, размеренно двигаясь по всей длине и стараясь уделить больше внимания качестве техники, а не скорости. Чимин вкусно скользит губами по стволу и прикрывает глаза от осторожных поглаживаний Чонгука по голове. Он отстраняется, выпускает член изо рта вместе с влажным звуком и не может удержаться от того, чтобы поцеловать Чонгука еще раз. Чимину безумно нравилось целоваться с Чонгуком. А Сокджину нравилось смотреть на них. Они обмениваются вкусом смазки, которую им удалось слизать, и постанывают в поцелуй, пытаясь прижаться губами как можно ближе и стереть их в бархатную крошку, осыпающуюся букетом пепла их самых страшных пороков им под ноги. Говорят, что шлюхам целоваться нельзя, ведь поцелуй считался намного интимней и сокровенней, чем сам секс. Поцелуй – это ничто иное, как проявление настоящей, чистой, ничем не опороченной любви, на которую шлюхи были просто не способны. Поэтому поцелуй в исполнении Чонгука и Чимина был настоящим вандализмом и верхом неуважения по отношению к прекрасным чувствам, стоящих намного выше их самих, но им было плевать. Только им было разрешено целоваться, и они пользовались этим маленьким, но в то же время значительным преимуществом, давя под своим напором никому ненужное мнение общества, порицающих их работу и способы заработка. Всю эту весьма интересную сцену прерывает только что пришедший Юнги на том моменте, когда Чонгук отстраняется и оттягивает нижнюю губу Чимина, собираясь вернуться к прерванному занятию. - Развлекаетесь и без меня? - кидает многочисленные взгляды в их сторону Юнги и прикусывает губу, потому что явно не ожидал увидеть подобного, когда придет сюда. Мин Юнги – еще один выбившийся из гнезда глупый птенец, летящий ничком вниз и так и не сумевший в итоге расправить придуманные крылья, которых и не было никогда. В нем дерзость и смелость, единственное нежелание из всех присутствующих подчиняться в последнее время слишком много позволяющему себе Сокджину, несколько сотен бездонных озер в душе и только одно – вброд. А Сокджин и не против, – слишком бездумно с его стороны было отпустить такую симпатичную птичку, приклеившую перья павлина к отрубленному хвосту, когда прямо перед глазами маячит такое симпатичное личико, чей обладатель не обделен таким же симпатичным телом. Поэтому он позволяет Мин Юнги намного больше, чем хотелось бы, и не загоняет его в привычные для шлюшек рамки, – он не стоил этого и был намного выше тех самых, подобных Чимину и Чонгуку. Та еще элитная шлюшка со своими бредовыми лабиринтами заскоков в голове, единственная из всех умеющая удержать какую-никакую власть, пускай и небольшую. - Сам виноват, что так долго не можешь ублажить клиента, - усмехается Сокджин и ждет ответную реакцию будто награду за его неисчисляемый заряд самоуверенности и чрезмерную эгоистичность. Ему по-настоящему доставляло то, как колкий и ограненный, пусть даже и неаккуратно, но все равно с виду слишком безупречно Юнги отреагирует на его очередную нахальную выходку. Юнги лишь молчит задумчиво и делает вид будто пропустил это мимо своих украшенных многочисленными проколами ушей. Во время секса с ним можно было опуститься еще ниже (секс со шлюхами еще не значит то, что ты совершенно конченый отброс, просто отговорки типа "мое основное время занимает работа/девушка задолбала/жизнь ставит палки в невозможно скрипучие колеса, которые вот-вот отвалятся" все еще немного спасают и по-наглому лживо шепчут сладкие речи, чьи содержания состоят в напоминаниях о твоем партнере – жалкое отродье, опустившееся еще ниже, а значит самоутверждаться за счет других становится легче намного, значит все еще можно жить, не беспокоясь о своем статусе) и представить себя скулящей дворняжкой, вгрызающейся в дико аппетитную кость. Обсасывать железки было забавно, но еще забавнее было слушать стоны горькой боли, заполняющие секунды этого совершенно бесстыдного действа по отношению к хоть и страдающей стороне, но так по-греховному прекрасно страдающей... А кому еще лучше знать об этом, кроме как Сокджину. - Красотки, вы скучали? - Юнги подходит, нарочно виляя костлявыми бедрами ближе к явно прерванной троице, и не дает продолжить, обнимая Чонгука с Чимином со спины и прижимаясь ближе. Он оттягивает шипастый ошейник на шее Чимина – ему слишком сильно нравилось это делать, чтобы упустить этот момент и не обделить своим вниманием этого милашку, которого мучить было веселее всего – и вынуждает прижаться его спиной к своей груди, обводя пальцами ремни-портупеи по их кожаным грубым контурам. - Эй, ты чего вмешиваешься? - хмурится Сокджин и нависает над ними никак нерушимой скалой, пугая тенью запутавшихся поломанных веток деревьев непроходимого гиблого леса. И кого-то хвойное эфемерное измерение поглотило уже – намертво и надолго. - Запретишь, папочка? - у Юнги это слово из уст всегда звучит по-издевательски грубо, но Сокджину плевать. Как и Юнги, когда он плюется остатками отвращения и гнилым мясом, отслаивающимся от сердца с каждым днем все больше и больше, при произношении этого мерзопакостного слова. - Ладно, может, так будет и веселее. Но деньги вперед. Юнги недовольно шипит и отпускает всхлипнувшего Чимина, который завтра явно будет пялиться в зеркало и пытаться замазать корректором оставшийся синяк на шее, пахнущий незабываемой сладострастной болью цвета весенних луж на трескающемся асфальте. Он поправляет чокер с крупным металлическим кольцом на шее (черт бы побрал их работу и, по мнению Юнги, убогий вкус стиля Сокджина, чье действие нельзя было не назвать эффективным) и достает из кармана несколько помявшихся купюр. Сегодняшний клиент был немного не от мира сего и заставлял в буквальном смысле мыться Юнги этими деньгами, дроча на открывшуюся взору картину и испуская хриплые стоны подстреленного суриката. - Не слишком здорово, но сойдет, - Сокджин делает вид как будто что-то вспоминает, а потом обхватывает свой все еще стоящий член руками и делает пару движений по нему, - Чонгук, подготовь Юнги, а потом мы устроим маленькое шоу. Чимин, ко мне. - Да, папочка, - одновременно отзываются Чонгук и Чимин. Они знатные любители экспериментов, так что им не привыкать. Чимин послушно встает обратно на коленки и выжидающе смотрит, стреляя по-сучьему милым и отчаянно ждущим взглядом. Ждущим того, как его похвалят и засунут внутрь член в качестве награды, долбя внутрь до самой сердцевины и разрывая на жалкие куски чувства и все производные от них. - Вставай на колени на диван и хорошенько подготовь себя, - в предвкушении облизывается Сокджин, вскользь наблюдая за уединившимися на том самом диване Юнги с Чонгуком. - Но... Ведь... - пытается что-то возразить Чимин, однако кто его будет слушать? - Места хватит на всех. Чимин забирается на диван и приспускает колготки, поворачиваясь задницей прямо к увлеченно ласкающим друг друга Чонгуку и Юнги, и томно вздыхает, пока оглаживает свои упругие ягодицы, наслаждаясь слегка удивленным видом прервавшейся на несколько секунд парочки. И этот вздох уплывает вырвавшейся из громадной сети рыбой, разрезая явно недружелюбно настроенные бушующие волны, служащие границами последней адекватности и пребывания во внешнем мире. Здесь и сейчас существует только он сам и его тело, которое в своеобразной, но не слишком страшной ломке нуждается в ошеломляющем удовольствии. Чимин пропускает внутрь сразу два своих пальца, ведь Чонгук уже хорошенько успел поиграться с ним, и вздрагивает от того, как приятно и ярко ощущается собственная сокращающаяся от удовольствия плоть на вмиг согревшейся внутри коже. Он продолжает активно растягивать себя и вздыхать от противоестественного удовольствия, ногтями задевая то, что заставляло расплываться после таких толчков лужей и вскрикивать на несколько децибелов громче. Под аккомпанемент полных удовольствия стонов Чимина, Чонгук медленно раздевает Юнги и сжимает его соски, оттягивая их на себя с лицом настоящего садиста. Он позволяет себе маленькую шалость и обводит ногтем вздернувшийся после мучительных терзаний сосочек, а потом облизывает, поигрываясь с ним языком, оставляя после себя мокрые разводы, расцветающие на теле невидимыми водяными лилиями, сгорающими прямо над толщей воды в пепел накатившего после таких издевок удовольствия. Юнги на коленях Чонгука откидывается назад, открывая вид на соблазнительную шею, на которой правильными прямыми чертами напряглись вот-вот готовые порваться мышцы. Чонгук пользуется моментом и, сжимая сосок ногтями до кусающей боли, обводит дернувшийся кадык языком, скользя им от него прямо к вымазанной черной тушью тени ключиц. Юнги становится наплевать на жгучую боль в выкрученных сосках, он трется о Чонгука – ему хочется нестерпимо и прямо сейчас – и стонет, стонет на своей лучшей тональности, преобразующуюся в настоящую симфонию грязного разврата и его главного греха. Блуд. Вот что им управляет в эти часы и его остальные секунды жизни, отсчитанные ему до смерти. А Юнги нравится и он кайфует, – лучше быть грешным всю жизнь и выжимать из нее все, что она сможет отдать тебе взамен, а не сидеть в уголке словно пугливая белая мышь, не видавшая и единого луча режущего белки солнечного света. Чонгук кусает прямо над ключицей, а потом любвеобильно трется носом о кожу на шее, поднимаясь все выше и оставляя довольно заметный засос прямо под подбородком. Юнги забирается пальцами в затылок и умоляет глазами "трахни, трахни меня, Чонгук". Чонгук наглейшим образом игнорирует и смеется, – мысли он еще читать, к сожалению, не умеет, но глаза Юнги самые честные, что он встречал в своей жизни, он готов поклясться. И ему нравится то, что он в них видит. Чимин раздвигает в стороны два пальца внутри себя и стонет так сладострастно, что Чонгук поворачивается в его сторону и невольно облизывается, оценивая открывшийся перед ним вид. Мокрые от слюны пальцы и покрасневшие края уже довольно хорошо разработанного ануса определенно рождали в нем что-то очень непонятное и приводили в неконтролируемое состояние, когда инстинкты ставились выше разума, находившегося в этот момент в обесточенной отключке. Чонгук забывает на какое-то время о тяжело дышащем на нем Юнги и мягко поглаживает запястье Чимина, обводя его ладонь и, наконец, проникая одним пальцем внутрь. Он вздрагивает, потому что явно не ожидал этого, но послушно начинает двигать своими пальцами вместе с Чонгуком, который нарочно растягивает его изнутри еще больше и даже умудряется царапнуть ногтем эластичную внутри кожу, от чего Чимин вскрикивает и выгибается на диване. - Чонгук, ты ничего не забыл? - недовольно бормочет Юнги, словно проклиная его и читая какое-то приводящее к плачевным последствиям настоящее заклятие, и Чонгук виновато кусает губу. Он оставляет Чимина и старается как можно скорее снять с Юнги всю мешающуюся одежду, чтобы наконец-то насладиться им в полной мере и вдоволь наиграться с на все отзывчивым телом, заставляя подчиниться ему и открыться так, как он открывается только для него. У Юнги, как у настоящей элитной шлюхи, всегда был особый подход абсолютно к каждому клиенту, и Чонгуку это безумно нравилось, когда дело касалось его, но все равно в голове отголосками крошащей его далеко не железное и даже не стальное терпение ревности пролетало совсем незначительное по размерам собрание мыслей о том, что он хотел бы собственную программу и только для него одного, а остальные пусть наслаждаются одним и тем же. Краем глаза Юнги смотрит на Сокджина и какое-то время смотрит на то, как он медленно обводит свой член и иногда проводит по нему рукой, ожидая начала шоу. Как же иногда этот самодовольный Сокджин бесил временами неравнодушного к нему Юнги. Сокджин усмехается и, подмигивая, специально прикусывает губу. Вот зараза. Юнги наконец-то раздевается полностью и льнет всем своим обнаженным дрожащим в сладком предвкушении телом к Чонгуку, нетерпеливо оглаживая руками его пах. Чонгук останавливает его руку, кусает за ухом, от чего Юнги коротко стонет, видимо, уже слишком чувствительный даже для обычных безобидных прикосновений, и шепчет: - Разведи свои ягодицы и держи их так. Юнги послушно обхватывает свои ягодицы и разводит их так, как обычно любил это делать перед тем, чтобы начать растягивать себя, и не сдерживает мимолетный странный порыв прижаться стоящим членом прямо ко все еще одетому Чонгуку, несдержанно двигая напрягшимися бедрами. Чонгук даже давится собственной слюной, которая в горле застревает горячим кипятком предвкушения того, что произойдет дальше, оставляя ментальный ожог и мешая дышать в ровном спокойном темпе. Он решается стянуть с себя кофту, чтобы наконец-то чувствовать Юнги кожей к коже, а не через жалкий материал, убивающий настоящие ощущения, которые взрываются после прикосновений яркими всплесками слепящих вспышек удовольствия и крохотными мурашками вниз по кривой бедра. И теперь, когда Юнги ощущается так тесно и правильно, Чонгук слегка царапает его спину, притягивая к себе еще ближе и соприкасаясь горячими телами, проводя вниз по линии позвоночника и собирая тепло, поднимающееся от кожи между упругих половинок. Он оглаживает его сжавшийся от прохладных кончиков пальцев анус и, чтобы не терять много времени, старается скорее выдавить как можно больше смазки на свои ладони, находя скучающий в одиночестве тюбик прямо рядом на диване. Он вводит средний палец в так сильно ожидающего этого Юнги, который одобрительно подмахивает бедрами и разводит ягодицы еще сильнее, явно не заботясь о том, какие красные разводы следов останутся после. А он уже и привык, – его багряные следы царапин, покрывшиеся твердой засохшей коркой, напоминали ему о спелых вишнях в саду, которыми в детстве он когда-то любовался часами. Юнги точно не знает, почему ему так нравится изводить себя и впадать в самые безобразно глубокие крайности, но ему определенно нравилось. Жизнь – это кайф, а вишни в его цветущем саду – плоды, заработанные ощущениями от этого кайфа. И когда Чонгук ни капельки не жалеет (а Юнги любил, когда он ни о чем не жалел и не переживал по бессмысленным пустякам, тратя время впустую) и вводит почти сразу же два пальца, то небесные сады в глазах Юнги цветут новыми плодами кровавого граната, чьи цветы сначала стеснительно открываются, так тягуче и нехотя являя трепетному взору пучок еще недоспелых гранатин, и только потом показываются полностью. Юнги переводит глаза на стонущего с ним в унисон Чимина и видит, как Чонгук тоже трахает его пальцами второй руки, двигаясь в одном темпе вместе с ним. Эта картина слишком заводит, и Юнги подается на пальцы сильнее, сжимая мышцы внутри, пытаясь ощутить больше и глубже. Чимин краснеет до самой груди и, Юнги уверен, из его рта вырываются крупные горячие клубы пара, которые хотелось перехватить собственным дыханием и глубоко внутри почувствовать всю его обжигающую нетерпеливость. Они оба вздрагивают от пальцев Чонгука внутри и оба желают чего-то большего, чем все эти ребяческие издевательства, распаляющие их нетерпеливый пыл всего лишь наполовину. Чимин переворачивается на спину, стягивая колготки полностью, и тяжело дышит, потому что руку сводит от приятной усталости, а задницу от незаконченного дела, которое хотелось довести до конца. Он поднимает бедра и задирает ноги, вновь вводя в себя два пальца и подмахивая тазом, обращая таким образом на себя внимание Чонгука. Чонгук отвлекается от очередного засоса, оставленного на напряженной шее Юнги, проводит губами по тонко, но ощутимо выступающей вене и резко вводит третий палец, прикусывая кожу и впиваясь в нее зубами словно безумный вампир. Юнги только сильнее трется членом о живот Чонгука и громко стонет, оплавляясь прямо под его умелыми руками лужей искр постепенно разгорающегося костра. Он недовольно вздыхает, когда Чонгук все же уделяет внимание Чимину и вновь заполняет его пальцами свободной руки, издавая характерные звуки хлюпающей смазки. Чонгук наверняка двигает пальцами внутри них в одном темпе, и Юнги от подобных мыслей выпускает ягодицы из рук и кладет их на его плечи, устало прижимаясь к теплому телу, но по инерции все еще продолжая насаживаться вниз, лениво двигая бедрами по кругу. - Эй, мне неудобно, - строго одергивает его Чонгук и призывает вернуть Юнги руки на место, но он не слушается и только с подозрительно мечтательным видом придурка продолжает дразнить его своими скользящими движениями по телу, – бушующей волной, смешанной с поддельной эйфорией и так грязно режущими по ушам, но оставляющими приятное послевкусие на барабанной перепонке стонами. Юнги и замечать его не желает, слушая стоны Чимина и хлюпанье смазки, заполняющие покрасневшие от повышения градуса в теле и от их горячего дыхания в помещении уши самой что ни на есть бессвязной какофонией. Но зато безумно сладкой, прямо как густой мед, липнущий громадными лепешками сахара прямо к сокращающейся от отвратно приторного вкуса глотке. Чимин уже не может больше терпеть эти сводящие с ума пытки в виде затекших мышц и вынимает свои пальцы, позволяя Чонгуку разрабатывать его дальше. Чонгук пользуется случаем и вводит четвертый палец в одобрительно сжавшееся вокруг отверстие, чувствуя пульсацию стеночек внутри и опаляющий не только его дрогнувшую руку, но и всю его нетерпеливое нутро жар. Он нагло игнорирует Юнги и уделяет больше времени одобрительно подмахивающему бедрами Чимину, который чуть ли не кончает лишь от его пальцев. Юнги в отместку за это кусает Чонгука так, что он вскрикивает и невольно прикрывает появившийся глубокий след от его зубов ладонью. - Совсем уже? - Может быть, - тихо посмеивается про себя Юнги и в извиняющейся манере зализывает языком место укуса, заставив Чонгука мелко задрожать от щекочущих ощущений вмиг ставшей холодной слюны. - Ваши ссоры угробили мне всю охуительно красивую картину, - Сокджин внезапно отзывается и недовольно поджимает губы, переставая двигать рукой по члену. Юнги, Чимин и Чонгук внезапно вспоминают о том, что помимо них в помещении находится еще и их папочка, оценивающий их работу и пристально наблюдающий за процессом, правда, не таким удачным, как хотелось бы. Его злобно бегающие глаза из стороны в сторону словно маятник, пробивающий своей разрушительной тяжестью те стены, которые не удавалось сломать ранее, пристально смотрят на опешивших шлюшек. Где-то в глубине обугленных углей и залежей горько пахнущей сажи его души Сокджин хочет сделать так, чтобы эти почти ничего не стоящие мальчишки (разве что его члена и некоторого количества процентов от заработанных денег) сгорели наконец-то на костре инквизиции, давно появившейся в его пристально наблюдающих за всем этим безобразием глазах, чтобы научились правильно и аккуратно, но в то же время развратно. Безобразие приходилось терпеть, и Сокджину становится тошно от всего этого, потому что он даже и представить не мог, что по отдельности каждая из его самых лучших шлюшек сияет лучше всех взятых вместе ограненных алмазов мира, а вместе с другими пускай и выглядит со стороны по-блядски профессионально, но все же отвлекается на какую-то поеботу, убивающую весь интерес к делу. Если бы в средневековье можно было сжигать шлюх на костре вместо ведьм, а Сокджин был бы святошей в тащащейся за ним по полу белой церковной накидке, то их взгляды бы определенно пересеклись. Вот только позже кто-то из них бы не заглянул в потухнувшие вместе с большим огнем те самые зрачки, наполненные пеплом. - На пол все, - резко командует Сокджин и довольно улыбается, когда видит как быстро действует магия слова на его милейших, но иногда таких бестолковых подопечных. - Чимин, ты, тупая и ничего не стоящая сучка, я тебе разве разрешал останавливаться? - Прости, папочка, - чуть ли не со слезами на глазах после таких задевающих его самолюбие слов тихо-тихо произносит Чимин, садясь на болящие от синяков колени и низко наклоняя к ним голову; позвоночник на спине был готов вот-вот вылететь кольцами костей из-под тонко натянувшейся сзади кожи. Да и сломавшиеся кости и физические страдания были бы просто ничтожеством по сравнению с тем, как Сокджин может унизить морально. Он может растоптать тебя до состояния никчемной мерзкой консистенции букета страданий и целого нескончаемого потока душевной боли. Он может за несколько секунд убить в тебе личность и построить ту глупую бездушную куклу, которая нужна была именно ему и за которую он без каких-либо терзающих его сожалений, сопровождающимися кошмарами мог дергать ее за туго натянувшиеся нити. Сокджин мог все. Кроме проявления нежных чувств. - Если ты так искренне извиняешься передо мной, то почему не падешь так же на свои разъебанные колени перед клиентом, когда хуево отсасываешь ему? Почему не вылижешь, к примеру, ему жопу в качестве извинений, в то время как для меня ты готов сделать что угодно? Ты никчемная шлюха, Чимин, и я собираюсь это исправить, - Сокджин цепляет пальцем один из ремней и натягивает его на себя, заставляя Чимина резко подняться и встать с колен. Он бы поднял руку еще выше и не удержался бы от соблазна обернуть толстую петлю вокруг соблазнительно сокращавшейся от удушья и наполненной его спермой глоткой, но не мог потерять такую драгоценную игрушку, приносящую ему неплохой доход. И все же за деньги можно было купить абсолютно все, – даже жизнь, которой с течением нескончаемого времени начинаешь управлять, постепенно становясь для жертвы всем. Телом, разумом и глазами. Ведь Чимин не мог дотронуться до себя без разрешения Сокджина, не могу думать ни о чем, кроме как о рождающей странные чувства внутри похвалы Сокджина и не мог видеть остальное вокруг так же ярко, как видит Сокджина – своего ненаглядного папочку, поднявшего его с самых низов и затащившего еще ниже. - Прости меня, папочка, - кашляет от неожиданности Чимин и продолжает срывающимся голосом извиняться перед Сокджином, который дергал ремни на себя поочередно, будто играя со своей нелюбимой тряпичной куклой. - Пожалуйста, прости, прости, прости... - Да заткнись ты уже, блять! - кричит на него Сокджин и сжимает ладонью его шею, чтобы Чимин подавился воздухом и прекратил вливать в его уши раскаленной лавой мерзкие горькие раскаяния. Чимин и вправду замолкает, стыдливо опуская взгляд и смотря вниз, стараясь не обращать внимания на тянущее чувство ноющей неудовлетворенности в его стоящем члене. Ради папочки можно было и потерпеть. - И тебе, Юнги, следовало бы быть поаккуратнее со своими замашками. Представь, что было бы, если ты укусил не Чонгука, а своего клиента? Ну что, теперь не так весело? - поигрывает бровями Сокджин и ослабляет хватку на горле громко откашливающегося Чимина, который почему-то совсем не хочет убегать, а наоборот, чувствовать как можно больше, пропуская всю грязь через себя. - Раз ты думаешь, что такой весь из себя неприкосновенный, то глубоко заблуждаешься. Чонгук, засади ему по самые гланды в его мерзкий рот так, чтобы он даже не думал больше кусать им кого-нибудь. Чонгук придвигает к себе притихнувшего Юнги, который, видимо, был слегка ошеломлен словами Сокджина. Именно за это он и ненавидел его мерзкую, но слишком красивую и не такую уродливую, чтобы стошнило завтраком от несправедливости прямо ему под ноги рожу; почему с ним и Чонгуком он обходился еще более-менее снисходительно, а на Чимина всегда выливал всю свою злость, превращая ее в колкие слова и краснеющие следы ударов на дрожащем после всего этого теле? Что за особое отношение? Юнги не понимали и он отказывался принимать Сокджина. И с недавних пор ему честно хотелось завязать, но он понимал, что другого выхода нет. Откуда у него вообще будут деньги, если он уйдет от Сокджина? Чем ему зарабатывать на его не имеющую смысла жизнь, если он совершенно ни на что не способен кроме получения и доставления удовольствия посредством секса? - Сегодня я заставлю захлебнуться тебя моей спермой, Чимин, - продолжает свою тираду Сокджин и толкает на пол обратно безвольно рухнувшего Чимина. Ну вот опять это особое отношение, которое выливается в абсолютно неконтролируемую безрассудность и заставляет Юнги невольно морщить подозрительно взметающиеся на лоб брови. Он бы так и продолжал с большим интересом наблюдать за этой специфической парочкой, в чьих совместных чувствах не было ни взаимопонимания, ни розовых нежностей, от которых скользкие кишки выворачивало наружу, – лишь дерзость и необъяснимая ненависть Сокджина к Чимину, смешанная со своеобразной страстью, но Чонгук грубо обхватывает его за затылок и заставляет уткнуться прямо носом в напрягшийся до самого предела пах. - Знаешь, я всегда мечтал проучить этот дерзкий рот, - царапает Чонгук затылок Юнги, ногтями посылая невидимый, но слишком ощутимый на его чувствительной и на все отзывающейся коже разряд, состоящий из диодов его зверского чувства возбуждения. - И в чем же моя вина перед тобой, малыш? - Юнги совсем не обижается на его ребяческие заявления и даже охотно расстегивает ширинку, хохоча в душе. Этот ребенок так сильно пытается задеть его, совершенно забывая о том, что Юнги совсем не способен на какие-либо чувства, кроме тех, которые просыпаются в нем во время секса. - Слишком много болтаешь, - Чонгук тычет членом прямо в сжавшиеся от сдерживания глупых смешков губы, размазывая по ним выступившую смазку на головке. - Наверное. Стоит меня заткнуть, да? Юнги без лишних слов обхватывает губами член Чонгука и сам лезет на рожон, проигрывая в первые же секунды, когда добровольно дает соглашение на то, чтобы замолчать. Чонгук не понимает, но ему сейчас откровенно плевать, когда губы Юнги ощущаются так плотно и близко, а язык по всей длине скользит слишком мокро и громко... Чонгук откидывается на диван позади себя, хватает за волосы даже не колыхнувшегося Юнги – видимо, он просто свыкся со всей грязью, ежедневно льющейся на него – и задает свой личный темп, который мог довести его до пика. Чонгук сдавливает его волосы сильнее, когда Юнги, с удовольствием постанывая, обводит языком головку, играясь с ней, и расслабляет хватку, начиная давить на его затылок вниз и вверх, когда он водит губами по стволу. Юнги потрясающе сосал и знал, как сделать так, чтобы Чонгук нетерпеливо загорелся всем телом в ожидании очередного плавного движения его языка и более ярких ощущений сжимающихся мышц горла, – он брал член глубоко и заглатывал его с таким видом, будто это была его любимейшая сладость (что было недалеко от правды). Только вот член съесть было нельзя, хотя в какой-то момент Юнги действительно хотелось откусить его, чтобы Чонгук перестал вести себя так, будто он здесь главный и волен засовывать свою штучку ему в рот тогда, когда только пожелает. И Юнги сжимает зубы в основании члена Чонгука, заставляя его непроизвольно дернуться от колющего чувства секундной боли – такой невыносимой, но даже в какой-то степени заставляющей его ждать того, что произойдет дальше. Потому что было действительно интересно; так интересно, что хотелось откопать эту постыдную, но такую необходимую кассету с многочисленными слоями мраморной пыли, налепленной поверх, и путаться в плотных слоях темной пленки, перематывая этот фильм до бесконечности в своей пробитой влажными звуками и яркими чувствами голове. Потому что хотелось ощутить больше, в конце концов; фильмы вызывают разные чувства, складывающиеся в одно большое многообразие того, что может случиться после, – никогда не предугадаешь, доволен ты останешься или нет. Но Чонгук был доволен. И даже чересчур. Пока Юнги изображал из себя высококлассную шлюху, сопровождая минет негромкими стонами и пошлыми скользкими звуками, Чимин строил из себя саму невинность, когда пытался совладать с плохим настроением Сокджина. Он правда не понимал, как мог допустить такую скверную ошибку и расстроить папочку своим кошмарным поведением. Чимин даже не осознавал ту степень значимости крайней точки, до которой довел сегодня терпение вконец обезумевшего и недовольного Сокджина. Его убивающий на жалкие раз-два взгляд вырезал острием зрачков кровавую дыру на месте переставшего биться от невыносимого напряжения сердца и раздирал в клочки последние остатки самообладания. Сокджин действительно убивал его. Медленно и мучительно словно настоящий маньяк. Он обхватывает дрожащего Чимина за бедра, сжимая на них пальцы до появления красных отметин, и призывает сесть на себя на кресле. Чимин настороженно наблюдает за действиями непредсказуемого сейчас Сокджина и смотрит ему прямо в глаза, которые в ответ прячутся от него за слоем опустившихся ресниц, кромкой изрезанных длинных теней выглядывающих из-под складки века. Сокджин сейчас больше увлечен его возбужденным и подрагивающим телом, чем его раскрасневшимся личиком, а уж тем более сияющими в предвкушении глазами. Он явно дразнит Чимина и лишь слегка касается дрогнувшего в ответ стоящего члена, сжимая рукой его яички. Негромкий стон непроизвольно вылетает из напряженной груди Чимина, когда Сокджин оглаживает промежность и касается пальцами его ануса, оглаживая края и вводя палец. - Ну что, готов поскакать на мне? - усмехается Сокджин и достает палец из сразу же сжавшегося отверстия, с довольным лицом убеждаясь в том, что Чимин хорошо подготовил себя. - Ты уже такой возбужденный, извращенный мальчишка. - Папочка, я... - Чимин не успевает договорить, – Сокджин дергает его за бедра и поддается вверх, резко и неожиданно входя в него членом. - Папочка-а! Чимин сжимает зубы до неприятного трения между ними и обхватывает широкие плечи Сокджина, с которых так и хотелось стянуть эту противную и раздражающую своим сухим хрустом рубашку. Первое движение – самое яркое, поэтому Чимин прислушивается к ощущениям и пытается запомнить, но память все равно выбивает следующим, мощным как приливная волна толчком, поэтому к черту это все. Бесполезно, безрассудно, неинтересно думать, пока Сокджин трахает тебя и старается заполнить своим членом до предела. - Скучал по большому папочкиному члену, шлюха? - Сокджин напрягает бедра и подается вверх так резко, что Чимин захлебывается воздухом и из его рта выходит странный сдавленный звук, похожий на стон. Чимин дрожит, когда чувствует пульсацию члена внутри и приятные размашистые движения, собирает последние остатки реальности в пляшущих пьяными искрами глазах и пытается связать всего два слова воедино: - Да, папоч-ка-а-ах, - но даже этого не получается сделать, когда сознание все же становится туманным и вместо слов вырываются только стоны, которые Сокджин ловит своим горячим дыханием и довольно улыбается, наблюдая за тем, что он сотворил с Чимином. Полная разврата и отданная на растерзание всем своим самым грязным желаниям кукла – очередное гениальное произведение Сокджина, который творил свои произведения настоящего андеграундного искусства с большим усердием, терпением и трепетом к любимому делу. Чимин вслушивается в невероятные звуки в том месте, где их тела соприкасаются, и явно тащится от них, – все эти влажные чавканья и громкие шлепки голой кожи приводили его в неконтролируемое возбуждение, когда он уже сам с вырывающимися стонами, полными чистого наслаждения, насаживался на член Сокджина. Он бы вставил эту искаженную дискету с плавящимся металлом в сердцевине прямо под черепную коробку, чтобы слушать на повторе и заводиться от них, как самый настоящий сопливый развратный школьник. Но как жаль, что такой возможности у него нет, поэтому на новое движение Сокджина он отзывается слегка разочарованным стоном и прикрывает глаза, хмуря свои брови. Внезапно Сокджин останавливается и удерживает бедра перевозбужденного Чимина, чтобы он не продолжал двигать ими, и пошло ухмыляется, видя нотку недовольства на его лице, но в то же время смирение со всем происходящим и полное подчинение своему папочке. - На пол, - командует Сокджин и невольно вздыхает от приятного ощущения скользящих стеночек по его члену, когда Чимин с разочарованным вздохом поднимается вверх и послушно валится опустошенной куколкой вниз. Чимин встает на колени и в эти секунды совсем забывает про острую в них боль, которая раньше текла внутри него потоками черного яда, убивающего все яркие приятные ощущения, и с нескрываемым нетерпением смотрит на Сокджина. Он ослабляет галстук, стягивает с себя надоевшие ему узкие брюки, потому что они невыносимо мешались во время секса, и невольно заглядывается на слишком уж сильно увлекшихся друг другом Юнги и Чонгука. Юнги все еще отсасывал ему, иногда давая себе передышку, чтобы Чонгук не кончил так быстро. - Ну что, развлекаетесь? - Юнги неохотно отрывается от члена Чонгука и недовольно оглядывает с ног до головы Сокджина, чей вид почему-то не вызывал такой же ненависти, как и раньше. Возможно, Юнги был слишком разморен от поднявшегося в теле градуса, чтобы устраивать перепалки у себя в голове и называть Сокджина последней конченой тварью на свете. Сокджин поудобнее устраивается на полу и хватает его за руку, притягивая неспособного сопротивляться подобной силе Юнги, который что-то недовольно бормочет, но послушно устраивается на его коленях и оставляет озадаченно выдохнувшего Чонгука. - Чонгук, займись Чимином. И двигайтесь к нам, сейчас устроим небольшое шоу, - говорит Сокджин так, будто они собрались на представлении в цирке. Хотя это было почти что правдой, – вся их жизнь – это сплошной надоедливый цирк, где они в роли накаченных всяким дерьмом животных подчиняются их несменному строгому дирижеру Сокджину. - Хорошо, папочка, - кивает Чонгук и придвигается к Сокджину, который кладет его бедра на свои, и он начинает понимать, чего он хочет. Чимин в свою очередь садится к Чонгуку на колени и неловко трется ягодицами о его мокрый вылизанный Юнги член. Юнги и Чимин могли в такой позе смотреть в глаза друг другу, но не на своих партнеров, которые уже нетерпеливо оглаживали их тела и оставляли царапины, оставляющие после себя рваные красные полосы и приятную болью. - Юнги, Чонгук хорошо тебя подготовил? - обеспокоенно спрашивает Сокджин, хотя какая к черту забота и, тем более, беспокойство, когда тебя это спрашивает именно он. Скорее всего обычное притворство, чтобы успокоить своих шлюшек перед очередным забегом, который им нужно обязательно дотерпеть до конца и красиво оборвать изгибающимся от оргазма телом натянутую ленту финиша. - Хоть я и фигней страдал, все нормально, не волнуйся... - хотел сказать Юнги своим издевательским тоном "папочка", но Сокджин предугадал его неприятное ушам очередное издевательство и как можно скорее насадил на свой все еще стоящий и неудовлетворенный член. Чонгук тоже уже не мог терпеть этих издевательств тянущегося как мятная застывшая жвачка на холоде времени и собирается войти в Чимина, но только удивленно выдыхает, когда он сам опускается на него бедрами и морщится от переполняющих его чувств. Чимин хватается за плечи Юнги и смотрит на него такими умоляющими глазами, что последнему хочется кончить тотчас же, но он сдерживается и прикусывает губу от приятных ощущений в растянутых под Сокджина стеночках. Юнги в ответ придерживает Чимина за талию и с маниакальным выражением лица насаживает его на член Чонгука до конца, потому что знал, что он любит сначала насладиться ощущениями от первого проникновения и выждать время перед тем, как опуститься на полную длину, свыкаясь с размерами. Но Юнги иногда бесило это в Чимине, – шлюхи не должны вести себя слишком мягкотело, они должны выжимать из себя все свои силы до последней горячей капли, смешивающимися с их потом, а не трепетать над чужим членом словно поющая и нарочно растягивающая ноты свирель. - А-а-ах, - громко стонет Чимин, когда под напором Юнги все же опускается до конца и чувствует горячий пульсирующий член внутри. Его стон отдается вибрацией настоящего удовольствия в покрасневших ушах и закладывает их сладким морем, полного похоти, и Чонгук начинает постепенно двигаться в хорошо растянутом после Сокджина Чимине. Он может чувствовать то, как сильно напрягаются бедра временами вздыхающего Сокджина, быстро набирающего наиболее походящий ему темп и, не жалея, вбивающегося в стонущего Юнги, который обычно не любил быть громким. Но Сокджин мог развязать его сомкнутые в линию недовольства губы и превратить его в бесстыдное стонущее нечто под своим напором, – таким, какого не сыщешь ни у кого, кроме него. Власть Сокджина ощущалась электрическими разрядами прямо в напряженном воздухе при взгляде в его черные глаза, которые были глубже и намного загадочнее, чем чертова Марианская впадина, давая понять, что он – далеко не простой человек, совсем не разбирающийся в человеческих душонках. Он – самый настоящий доминант, готовый сломать тебя в любую удобную ему секунду. Чонгук вместе с Сокджином постепенно набирают темп, заставляя Юнги вместе с Чимином выгибаться от их точных, сводящих с ума движений. Они прижимаются друг к другу вспотевшими телами и по-детски мило держатся за руки, несдержанно выдыхая горячий воздух невидимыми каплями дождя из лавы, вырывающийся из приоткрытых ртов. Чимин сквозь туманную негу смотрит на закрытые от удовольствия глаза Сокджина и почему-то улыбается про себя, ведь этих пугающих черных океанов радужек глаз не было видно, когда сморщенная складками века кожа скрывала самое устрашающее в нем. Чонгук в эту же секунду отвлекает его от посторонних мыслей, выбивая их своим членом, доставая ударной волной толчков до мозга и приводя нервные окончания в состояние своеобразной спячки, когда сигналы уже не проходят по извилинам и застревают где-то в глотке сухими стонами. Сокджин как будто ловит на себе чужой заинтересованный взгляд и открывает глаза, внимательно наблюдая за искаженным экстазом лицом Чимина, инстинктивно сжимая тонкие бока Юнги, который двигался сам и старался своими темпом и манерой не слишком быстрых, но чувственных движений отчаянно ему угодить. И Сокджину нравилось то, с каким старанием отдавался ему на его коленях Юнги, как он выгибался в его руках и громко стонал, иногда останавливаясь на несколько мгновений и именно в эти секунды ярче всего ощущая внутри себя его член. Юнги упирается лбом в грудь тяжело дышащего Чимина и немного сбавляет в скорости, начиная двигать бедрами по кругу и плотно сжимая член Сокджина внутри себя, оставаясь довольным собой, когда тот низко стонет от подобной выходки и сильнее сжимает пальцы на его талии. Юнги упивается его стоном и закусывает губу, возвращаясь к прежнему безобразному, но вполне удовлетворяющему их двоих темпу. Он расправляет свою грудь, когда скользит по члену вверх, и сдерживает странное желание упасть Чимину прямо в колени, когда опускается вниз. Их тяжелые движения нагревают воздух в теперь кажущемся тесным для них помещении и ударяют в голову волшебным кислотным эффектом наркотика. Да, это был настоящий наркотик – скакать на члене, изображая из себя зависимого наркомана, которому хочется больше и больше. А потом ненавидеть себя и страдать как последняя скотина во время ломки. Чонгук выдыхает прямо в распаленное ухо Чимину и мокро вылизывает ушную раковину, в которой шум от языка усиливается во много раз и попадает ему вовнутрь громким прибоем. Чимин от этого дрожит почему-то сильнее, чем от ощущения члена внутри, и подставляет свои чувствительные горящие уши под его движения языка, который мокро обводит выступающие неровные выпуклости и кончиком забирается прямо вовнутрь. Хоть и Чимину было слегка щекотно, он все равно любил, когда с ним поступали именно так, и даже был готов умолять об этом, если попросят. Чонгук замечает то, как разнежился в его руках Чимин, и сильно кусает его за мочку. Чимин болезненно дергается и вскрикивает, но послушно продолжает принимать его член, без остановки входящий в него снова и снова. - Куколки, повеселитесь друг с другом, пока мы долбим вас, - внезапно произносит Сокджин, видимо, слишком озадаченный бездействиями Юнги и Чимина. - Папочка... - оборачивается Чимин к Сокджину, чтобы согласиться с ним, но Юнги грубо поворачивает, дергая за затылок и остервенело целуя. Чимин еще никогда не целовался с Юнги. И не понимает, о чем он думал, когда противился при мыслях о поцелуе с ним, зарывая после самоистязания их куда можно дальше, – так глубоко, где никто не достанет точно. Он просто не понимает, почему считал поцелуи с Юнги чем-то непозволительным, особенно при своем папочке, который сейчас усердно трахался с ним, и осознает, каким же идиотом он был. Юнги целовался вкусно, грязно и безжалостно. Он словно трахал твой рот языком, проводя им по ряду зубов и прослеживая бугристость неба. Чимин сейчас даже больше постанывал от поцелуя Юнги, чем от активных движений бедрами Чонгука, который словно увидел своего потенциального соперника и старался нагнать упущенное. Полностью растворяясь бархатистыми пузырями от губ Юнги, посасывающих его язык, Чимин забывает про то, где он находится и кем он является вообще. Юнги остается довольным забавляющей его реакцией Чимина, который подается вперед и активнее двигает бедрами на Чонгуке, будто намного сильнее возбуждаясь от его поцелуя и стараясь ощутить прилившее ему в разморенное тело удовольствие вдвойне. - Хорошо смотритесь. От похвалы довольно выдохнувшего Сокджина Чимину хотелось кончить немедленно, но все же чего-то еще не хватало. Юнги в отместку Сокджину сжимает его член так туго, что тот на какое-то время давится воздухом от возмущения, но потом быстро приходит в себя и с силой тянет его бедра вниз. Юнги стонет в рот прямо Чимину и отстраняется, чтобы вдохнуть такого необходимого воздуха, иначе они тут все сдохнут от перевозбуждения, а потом их омерзительные грешные тела, которым уже давно пора жариться в аду, найдут все перепачканные в их собственной сперме. Усмехаясь своим собственным нестандартным во время секса мыслям, Юнги обхватывает чересчур мокрый и подрагивающий лишь от одного на него взгляда член Чимина, начиная двигать рукой и пытаясь подстроиться под ритм рваных движений Чонгука. Чимин одобрительно стонет и, особо не задумываясь, обхватывает член Юнги в ответ. Чонгук вдруг ускоряется и набирает такой быстрый темп, что Чимин не может сосредоточиться на движениях по члену Юнги и начинает громко стонать, чувствуя, как трение мышц создает невероятно приятный эффект и чуть ли его самого не доводит до пика. Чонгук кончает в Чимина и тяжело дышит, обхватывая его бедра и продолжая неосознанно толкаться вверх, чтобы сделать оргазм ярче и ощутимее. Чимин больше не может и откидывается на бедра Чонгука, опираясь на руки позади себя, пока Юнги усердно надрачивает ему и иногда останавливается, чтобы слизнуть большим пальцем выступившую на головке смазку. Он сжимает все еще находящийся внутри член Чонгука и кончает прямо в руку Юнги, покачиваясь на нем волной и издавая громкие стоны, полные настоящего чистого удовольствия от достигнутого оргазма. Чимин приподнимается и выпускает член из себя, чувствуя, как тягуче приятно сокращаются мышцы, а по внутренней стороне бедра неровной белой дорожкой течет сперма Чонгука. Чимин быстро опоминается и почти обессилено падает на колени, продолжая водить рукой по члену довольно подмахивающему бедрами Юнги, который сжимает его волосы и притягивает его лицо прямо к своему паху. Послушно обхватывая его член, Чимин принимает его в свой рот и чувствует, как Чонгук присоединяется сзади, разводя его ягодицы и осторожно прикасаясь языком ко все еще сокращающемуся анусу. Прямо сейчас в Чимине сталкиваются противоречивые чувства после полученного оргазма и принятие очередной ласки, явно не входящей в его планы. Однако он довольно постанывает и охотно движется губами по члену Юнги, когда язык Чонгука входит глубже и вычищает его изнутри. Чонгук чувствует языком горячие после секса стеночки и даже несдержанно стонет, когда чувствует, как они в одобрительной манере сокращаются и все еще бешено пульсируют. Юнги начинает откровенно трахать захлебывающегося, но довольного Чимина в рот, быстрее двигаясь на Сокджине, а потом не сдерживается и быстро отодвигает его от себя. Кончить на лицо – это такой своеобразный знак неуважения к своему партнеру, и Юнги обожал это делать, наблюдая за тем, как его собственная сперма стекает вниз по нежной коже на щеках и каплями попадает прямо в сжавшиеся губы. Юнги считал всех остальных шлюшек ниже него, поэтому обожал ставить себя выше них и смотреть на разморенных удовольствием партнеров с его спермой на лице, будто это был отпечаток их собственной испорченности, который останется с ними на всю жизнь. Чимин послушно слизывает горячие капли и тяжело дышит, больше не выдерживая такого напряжения, свалившегося на него грохочущей и обдающей обжигающими потоками снежной лавиной. Он все еще чувствует движения языка Чонгука у себя в заднице, но потом словно теряет способность ощущать что-либо вообще и наблюдает за тем, как Сокджин буквально скидывает с себя Юнги. - Соси, - холодно смотрит Сокджин на Чимина. И в этот момент для Чимина перестает существовать все, кроме его папочки. Он видит только его член прямо перед собой и холодные черты лица, которые иногда хотелось размазать, сделав их намного нежнее и мягче. Но это было невозможно, поэтому Чимин покорно обводит головку языком и, нисколько не противясь, вбирает член почти до конца. - Чимин, ты же знаешь, что я сдерживаю свои обещания? Ты помнишь, как я обещал, что заставлю захлебнуться тебя своей спермой? Чимин кивает с членом во рту, и Сокджин довольно улыбается, наблюдая за его до невозможности заалевшим и искаженным от пережитого удовольствия лицом. Он продолжает усердно двигать распухшими после Юнги губами и даже сокращает глотку специально для того, чтобы Сокджин оценил его старания и наконец-то поскорее кончил. - Знаете, а вы хорошо смотритесь вместе, - вдруг откуда-то сверху доносится голос Юнги, распадающийся на цепи бесконечных волн в ушах почти потерянного сейчас для этого мира Чимина. Юнги явно передразнивал недовольно что-то мычащего Сокджина, - Даже очень хорошо, лучше, чем мы с милашкой Чимином. И почему ты так много уделяешь ему времени? На этот глупый риторический вопрос Сокджин все равно не дает никакого ответа, он лишь косо смотрит на собирающихся и приводящих себя в порядок Юнги с Чонгуком, которые о чем-то перешептываются и помогают друг другу одеться. Чимину наплевать на все эти пока что бессмысленные разговоры и он просто продолжает наслаждаться членом Сокджина в своем рту, не обращая внимания на общественность. Ведь он уже давно научился не обращать внимание на всех этих тупиц и даже получать какое-то мазохистское удовольствие от колких взглядов в свою сторону, которые раньше бы точно впились иглами, застревая где-то в глубине острием и рассекая душу пополам, но не сейчас. Сейчас ему было совершенно плевать на то, что он трахается с собственным братом и строит совместный специфический семейный бизнес, который приносил неплохой доход им двоим. Смерть собственных родителей может повлиять на всех по-разному, но явно не так, как на Сокджина и Чимина, которые еще и извлекали из этого греховную выгоду. Сокджин все же кончает в рот Чимину и сжимает его волосы, входя членом глубоко так, как только мог. Чимин закашливается от неожиданности и хочет отстраниться, но сильная хватка сзади не позволяет этого сделать, и он вынужден принимать в себя потоки спермы под грубым напором Сокджина, ломающим в нем последние способности размышлять здраво. Сокджин позволяет отстраниться ему лишь тогда, когда становится уверен в том, что выжал из себя все прямо в похотливый растянутый ротик Чимина. Он с удовольствием наблюдает за тем, как Чимин через силу проглатывает все до последней капли и морщится от колющего чувства в болящем и наверняка раскрасневшемся горле. - Хорошо сегодня повеселились? - тяжело дышит Сокджин и пытается прийти в себя, краем уха слушая хлопок закрывающейся двери, через которую ушли Юнги с Чонгуком. Чимин ничего не отвечает и только пытается отдышаться, – ему нужен был довольно большой запас времени, чтобы отойти от всего произошедшего сегодня. Все навалилось на него одной огромной ударной волной и хлестало по голове так, что думать после не хотелось вообще, ведь это было так больно и удручающе. - Как думаешь, они о чем-то догадались? - обеспокоенно спрашивает Чимин и придвигается ближе уже не к такому грубому Сокджину. Подонок в лице Сокджина – всего лишь одна из немногих его масок, которую ему приходилось надевать, чтобы не раскрыть истинные чувства и не выдать родственные узы с Чимином. Все же намного легче убивать в себе прекрасную сторону души тогда, когда к тебе растрескавшимся мрамором мертвой любви и прочего прилипла очередная маска. - Даже если это так, ты все еще можешь называть меня своим папочкой. Чимин счастливо прижимается к плечу Сокджина и прячет не такую уж и развратную, а даже скорее скромную улыбку где-то у него за спиной. И, специально дразня, спрашивает: - Папочка, я хорошо сегодня справился?