empty.

бесконечно можно смотреть на три вещи: на огонь, на воду и на нас с тобой, отчаянно пытающихся выжить

***

осень настигает неожиданно, протягивает из мрачных подворотен свои костлявые пальцы, хватает умелым, отработанным на сотнях судьбах, движением за сонную артерию - чонгуку не остается ничего больше, кроме как, подобно рыбе, штормом выброшенной на берег, молча, с выпученными глазами, глотать остатки душного августовского воздуха и отхаркивать бурые листья. На улицах темнеет раньше и дольше; Чонгук ломается чаще и продолжительней. У них в этом плане с осенью на самом деле полнейшая гармония. Прохожие наверняка торопливо заматываются огромными вязаными шарфами и облачаются в уютные рукава свитеров, а некоторые полегкомысленней ограничиваются лишь небрежно накинутой поверх плеч тонкой джинсовой курткой с яркими нашивками; Чонгук не уверен точно, он не то что наружу, в окно выглядывает изредка: только для того, чтоб вытряхнуть пепел вместе с собственными погребенными мечтами о чем-то большом и светлом, что осели везде - на стенах, порванных фотообоях, Чонгуке. Остается кутаться в (не)согревающий клетчатый плед, подаренный тэхеном еще в прошлом году, открывать очередную пачку ментоловых винстон (от приторной мяты знобит еще больше, но чонгук упрямо закуривает, чувствуя, как лед разрастается где-то под легкими - давит) и ждать пока все это закончится. Чонгук сам не понимает, что подразумевается под "этим", но отчего-то продолжает ждать. безуспешно. "Все нормально",- отдаётся гулким эхом, разносясь по голове, и до жути напоминает хриплый тэхенов голос (чонгук сам не понимает, откуда он его помнит и досадливо морщится). На мобильном десять пропущенных от старосты группы, и парню ее даже немного жаль. (но себя жаль слегка сильнее). В три раза больше от тэхена, чонгук даже подумывает, не заблокировать ли к чертям его номер, но уже, собственно, поебать. Немного болит их с юнги лето. Тогда у них не было ничего, и одновременно с этим - всё: один терпкий июньский воздух на двоих, полупустая бутылка какого-то дешевого горячительного, "The neighbourhood",играющий из хренового динамика такого же хренового телефона, и целая вселенная. Город сверкал тысячью крохотными и смазанными разноцветными огоньками под подошвами свешивающихся с краю древних уже, потертых кед, а чонгук смотрел на чужие изящные пальцы, держащие не сигарету даже, фильтр, переводил взгляд вниз и медленно осознавал, что плевать на самом деле на все эти призывно светящиеся неоном вывески, на сотни миров, звезды и вселенные, самый яркий огонек и личная, его, Чонгука, галактика, сидит совсем рядом - только руку протяни. Чонгук немного опоздал, не успел, протянул не вовремя, думал стерпится, забудется, срастется. Срослось - не так, как чертов неправильно заживший перелом. А так все идет. Тэхен - он взбалмошный весь, целиком, перевернутый, и вообще, кажется, не из этого мира со своей извечно жизнерадостной улыбкой во все тридцать два и затертой до дыр яркой футболкой (Чонгук не помнит ни цвета, ни принта, попросту не обращал должного внимания). Таскается, как потерянная и выброшенная на середине дороги собачонка, за Чонгуком, впихивает насильно заботу, горячий кофе, заваливается на выходных с какими-то новинками киноиндустрии на флешке. Тэхену, если честно, боевики совсем, ну вот ни капельки, не нравятся, но он продолжает с завидным упрямством. Тэхен ободряюще похлопывает по плечу, и Чонгуку становится еще трудней, с таким простым хеном ему всегда отчего-то сложно, хотя казалось бы, чего в нем непонятного - наивный ребёнок.