Часть 1
25 декабря 2017 г., 17:00
Стопка чистых салфеток сваливается со стеллажа, когда Эмма подтягивается и пытается лучше ухватиться за одну из полок. Она скользит коленом вдоль его талии и нажимает пяткой на низ его спины.
Медсестры определенно будут не в восторге после их с Киллианом небрежных попыток навести порядок, но пока у Эммы есть заботы поважнее.
Например, то, как Киллиан настойчиво целует ее в шею, слегка прикусывая чувствительную кожу ниже края ее медицинской формы. Он всегда осторожен — не оставляет засосов там, где их могут заметить окружающие, и Эмма благодарна ему за это, пусть ее сводит с ума то, как Киллиан ведет зубами по ключице и шее, а затем почти оставляет засос под ухом.
(Однажды, когда он был особенно нетерпелив, Киллиан затащил ее в подсобку, усадил на крошечный столик в углу, трясущимися руками сдёрнул ее скрабы и после долгой ласки зубами и языком под ухом прошептал "ты мне нужна" в поставленный засос. Но Эмма не сильно возражала. Особенно тогда, когда его умелые пальцы касались клитора, а Киллиан всем напряженным, как пружина, телом прижимался к ней).
Их смена официально начнется только через двадцать пять минут, поэтому Эмма не чувствует своего обычного приступа вины, когда пальцы Киллиана с настойчивостью пожара сжигают расстояние до шнурка, а затем резко дергают, заставляя скрабы соскользнуть на бедра.
— Ты хочешь... — мурлычет он ей в губы, лаская большим пальцем кожу внизу живота.
Эмма ведет ногой по его талии.
— Да..., - сипло выдыхает она, запрокидывая голову.
Киллиан проникает в её разгоряченную влажность двумя пальцами, мучительно медленно вынимает их, и Эмма проглатывает стон. Большим пальцем касаясь клитора, двумя другими он нажимает на точку G.
Колени Эммы превращаются в желе.
— Да, я хочу...
Он ухмыляется, его дыхание обжигает кожу на груди:
— Ведь сейчас в конце концов праздничная пора — пора, когда принято давать и дарить.
В итоге они опаздывают к началу смены на двадцать минут. Пальцы Эммы привычно заплетают косу, а Киллиан старательно пытается пригладить волосы и избавиться от прически под названием "секс в подсобке". Он ей улыбается, его рука задерживается у мочки левого уха. Он смотрит из-под густых ресниц, пронизывая Эмму взглядом своих голубых-голубых глаз, и ей приходится напоминать себе не обнимать его и не делать ни шага ближе.
Они четыре года работают вместе в скорой, два из которых они друзья "с привилегиями". И не то чтобы Эмма не думает о большем, просто...
То, что между ними сейчас, — хорошо. Тайные улыбки. Его язык у ее сосков. Его пальцы на её бедрах.
Именно это ей и нужно.
Большее ведет к разочарованию и боли, поэтому Эмма не может рисковать.
Только не с коллегой.
Не с Киллианом.
(Даже если иногда ей любопытно, какие сливки для кофе он хранит в холодильнике или какого оттенка голубого цвет его глаз по утрам. Или каково это было бы — не сдерживаться хотя бы раз).
(Даже если иногда он приглашает составить ему компанию в закусочной, куда он ходит после ночных дежурств, и Киллиан силится сохранить улыбку, когда Эмма качает головой, говоря, что у нее куча дел и что она уже опаздывает и...
...а Киллиан всегда притворяется, что ему не больно слышать ее отказ).
— Ты принес пирог? — интересуется Эмма, пока они направляются в комнату отдыха. Это их (своего рода) традиция на Сочельник. Они всегда вызываются дежурить в праздничные дни — ни у Эммы, ни у Киллиана нет родных, с которыми можно было бы отмечать Рождество. И это тоже глубоко трогает Эмму — нет необходимости объяснять Киллиану, почему ей нужно занимать голову работой, пока весь остальной мир сидит у камина, обменивается рождественскими историями, нарезает утку или следует другим дурацким рождественским традициям. Ей не нужно это объяснять Киллиану, потому что он и так знает. У него такая же дыра в душе.
Это негласная традиция, но он всегда приносит пирог, а она — термос с какао, и они сидят вдвоем в крохотной комнате отдыха, смотрят "Крепкий орешек" на древнем телевизоре в углу, который каким-то чудом еще воспроизводит видеокассеты.
«Заводим новые традиции», — неуверенно улыбаясь, сказал Киллиан в их первое совместное праздничное дежурство.
Хотя теперь он деланно раздраженно закатывает глаза:
— Да, милая, я принес пирог.
— Он домашний?
Киллиан фыркает, а Эмма прикладывает палец к губам, чтобы не показать предательскую улыбку, расползающуюся на ее лице.
— В прошлом году ты сжульничал, не думай, что я не заметила.
Он искоса поглядывает на Эмму, придерживая для неё дверь, изо всех сил стараясь сдержать собственную ухмылку. Ямочки на его щеках — почти такое же разрушительное оружие, как его улыбка, которой он наградил Эмму в подсобке.
— Кое-кто напоминал мне об этом чуть ли не каждый день с того момента. Как же я мог забыть?
— Просто хотела убедиться.
— Знаешь, я же специально объехал пекарни в трех городах, чтобы найти пирог не из сети кондитерских. Как ты вообще заметила?
— На твоих пирогах корочка потрескавшаяся. — Эмма берет два пластиковых стаканчика из ровной "башни" возле холодильника, а затем вынимает термос, который раньше спрятала в один из верхних шкафчиков. У Лероя имеется привычка подъедать то, что принесли другие, а Эмма не приходит в восторг от мысли, что придется есть тыквенный пирог без какао.
Она выставляет стаканчики на стол, выдвигает стул и замирает, заметив, что Киллиан непрерывно на нее сморит.
— Что такое?
Помотав головой, он пожимает плечами и тянется к форме с пирогом:
— Не знал, что ты уделяешь так много внимания корочке на моем пироге, милая.
Он говорит "корочка" будто имеет в виду что-то другое. Киллиан изгибает бровь и медленно обводит языком нижнюю губу. Это напоминает Эмме, как он закусывал ее в подсобке, а рваный стон минутой позже обнажил на ней следы зубов. Это напоминает Эмме о прикрытых веках с длинными ресницами, касающимися щек, и ритмичных движениях Киллиана внутри нее.
Она медленно мигает.
— У тебя вышла отличная корочка.
Киллиан ухмыляется.
— Рад, что ты наконец заметила, милая, — он выставляет пирог на стол возле Эммы. Киллиан его заранее порезал и выложил по центру немного дурацкого сливочного сыра.
— Приступим?
***
Пирог у него — просто объедение. И корочка потрясающая.***
Они как раз смотрят момент "Где же детонаторы", когда выложенные на столешнице пейджеры издают писк. Киллиан вздыхает, по-кошачьи потягивается, и Эмма пытается не глазеть на обнажившийся живот коллеги. Киллиан замечает. Конечно, замечает. Но не реагирует, предпочитая фирменно приподнять бровь и произнести "Долг зовёт". — Ага, — соглашается Эмма, прячет пейджер в карман и поднимается, — будем надеяться, что это не пьяный в стельку Уилл. Прошлый четверг мы надолго запомним. Это не Уилл. Это маленькая девочка с каштановыми волосами. Поджав ноги под себя, она сидит на слишком большой для нее койке. Она выглядит невероятно маленькой в больничной одежде, которая свисает на ее худощавой фигуре. И Эмма замечает Бабулю Лукас в углу палаты. Живот Эммы сжимается в тугой комок. Прошло много лет с тех пор, как она ребенком попала в детский дом семейного типа, который содержит чета Лукасов. Но Эмма помнит, как в одиночку поселилась в продуваемой сквозняком мансарде. Помнит, что была ребенком, к которому никто и никогда не приходил; девочкой, которой бабуля Лукас позволила пожить в доме еще пару месяцев после того, как ей исполнилось восемнадцать. Эмма втягивает носом воздух и медленно выдыхает. Старые раны иногда кровоточат. — Она говорит, что у нее болит живот, — сообщает пожилая женщина, прикладывая ладонь ко лбу девочки, — жара нет, но я хотела убедиться. Я волнуюсь, что это воспалился аппендицит. — Вы волнуетесь по любому поводу, — вздыхает Эмма, не успев прикусить язык. Она ведь прекрасно помнит, как часто Бабуля Лукас усаживала ее за старый расшатанный стол в кухне и с суровым выражением лица читала нотации по поводу слишком быстрых догонялок с другими детьми. Бабуля улыбается, в ее глазах — доброта и легкая снисходительность к эмоциональному замечанию Эммы. — С тобой же отлично сработало, правда ведь? Эмма чувствует на себе взгляд Киллиана, но она специально не поднимает глаз с медкарты девочки и невнятно ворчит в ответ Бабуле. — Так, я рад, что вы привезли прекрасную Сесилию к докторам, — прерывает их беседу Киллиан и возвращает внимание к пациентке. Он подмигивает девчонке, чем вызывает ее улыбку. Он осматривает ее поцарапанные коленки и спрашивает: — Что тебя беспокоит? — Живот, — мямлит Сесилия, прижимая руки к низу живота. Киллиан кивает и вытягивает руки перед собой, демонстрирует отсутствие инструментов, которые могут испугать девочку, и спрашивает: — Можно? Сесилия робко кивает. Эмма возвращается к истории болезни, а бабуля Лукас выходит в коридор, чтобы купить кофе из автомата. После пальпации живота Сесилии Киллиан хмурится, сдвинув брови, и делает несколько шагов в сторону Эммы, из-за плеча глядя в карту. — Я бы не сказал, что это аппендицит. Эмма согласно бормочет в ответ. — Может, пищевое отравление? Но ее не рвало и не тош... — Пожалуйста, не говорите бабушке Лукас, — тихо просит Сесилия, и они синхронно поворачивают головы в сторону ее кровати. Эмма хмурится, Киллиан делает шаг вперед и присаживается на край постели. — Не говорить Бабуле что, лапушка? Сесилия моргает, её большие карие глаза застилают слёзы, и девочка сминает одеяло в кулачках. — Я просто хотела, чтобы Санта смог меня найти. Грудь Эммы стягивает обручем — ее накрывают воспоминания о собственных прижатых к холодному стеклу ладошках и неотрывном взгляде, устремленном в небо. Воспоминания о том, как она часами — пока в глазах не начинало мутнеть — вглядывалась во тьму в попытке заметить красный нос Рудольфа. О том, как она просыпалась рождественским утром и не находила подарков под ёлкой. Не находила там вообще ничего. —... и в этом году... я подумала, что если найду способ быть вдали от других детей, ему легче будет меня найти. Задыхаясь, Эмма кладет карту Сесилии на кровать, не видя ничего вокруг. Кажется, она что-то говорит, оправдывая свой уход. Ноги сами несут ее в подсобку. Она не включает свет — просто прижимается лбом к стене, считает вдохи и выдохи и ведет по шершавой стене ладонью. (Стена здесь такая же холодная, как стекло в ее комнате... Маленькие пальчики рисуют на окне оленью упряжку в звездном небе). Прошло много лет, как Эмма была в том доме — много лет, как она была совсем одна на Рождество и не получала ни одного, даже крошечного подарка. Сейчас у нее есть Дэвид и Мэри Маргарет, которые каждый год дарят ей безвкусные елочные украшения. У нее есть Руби и Эльза и их совершенно неприличные подарки, которые приходится хранить в специальной коробке на самой верхней полке шкафа. У нее есть Киллиан и его тыквенный пирог. Сейчас она лучше. Сильнее. Но всё равно такое чувство, что ее раздирают на части. За спиной Эммы открывается дверь, и свет из коридора проникает в подсобку. Эмма резко вытирает слёзы тыльной стороной ладоней. — Свон, ты... — он замолкает на полуслове, услышав всхлип. Эмма так и стоит к нему спиной, опустив плечи и пытаясь... пытаясь взять себя в руки. Свет с коридора исчезает, и Эмма фокусирует взгляд на уровне антисептика для рук, чтобы не думать о тяжко ухающем в груди сердце. — Эмма, — выдыхает он, но в его голосе не жалость. Совсем не жалость. А понимание. И Эмма смаргивает вновь набежавшие слёзы. — Я в порядке, — хрипит она, — я просто... — Эмма кусает щеку изнутри, чтобы сдержать рвущийся всхлип, и это нелепо... Она — сплошная нелепость. Эмма не хочет говорить с ним об этом сейчас, находясь в подавленном состоянии. Она вообще никогда не хочет с ним об этом говорить. Но она и не хочет, чтобы Киллиан ушёл. И... она сама не знает, что чувствует по этому поводу. Поколебавшись всего секунду, Киллиан подходит ближе и кладёт руки ей на талию и утыкается подбородком в макушку, прижимаясь грудью к ее спине. — Тшшшш, милая. Мы можем просто постоять пару минут. Большими пальцами он проводит успокаивающие круги над ее бедрами, и Эмма позволяет себе отклониться и прижаться к Киллиану. Она никогда не позволяла себе подобного. Ни с ним, ни с кем-либо другим. Она никогда не позволяла себе искать утешения в чьих-то объятиях, потому что вероятность, что этот человек её бросит, слишком высока. Люди уходят, оставляя ее еще более раздавленной, чем она была до этого. Киллиан целует ее в шею, а затем в висок. — Я была в семейном детском доме... том самом, которым руководит Бабуля, — Эмма проглатывает окончания слов, мысленно пытаясь подобрать правильные. — Я оказалась там после того, как Своны, пара, которая собиралась меня удочерить, вернули меня в детский дом. Они смогли зачать своего ребенка. Киллиан напрягается, его пальцы впиваются в кожу, и лишь спустя пару секунд он, видимо, осознает, что делает, и ослабляет хватку. — Всё, что я хотела в тот год на Рождество, — игрушечный грузовик спасателей. Помнишь такие? Их продавали на заправках. Какой пустяк, о Боже! Но я увидела рекламу в один из вечеров, когда Своны позволили мне лечь спать попозже. И всего раз в жизни я позволила себе понадеяться. Наверное, так, — Эмма жмёт пальцами на веки, пока перед глазами не появляются круги. — Они вернули меня в детский дом за неделю до Рождества, и я думала, что, может, они приедут. Думала, что это станет большим сюрпризом на праздник. Или типа того. Кажется, я искала оправдания. Киллиан кивает, его подбородок касается макушки Эммы, а щетина цепляет ее волосы. — Наверное. — Но я проснулась на Рождество... — ... но грузовичка не было, — тихо завершает ее мысль Киллиан. Он тяжело, вымученно вздыхает, ладонью успокаивающе ведя по спине Эммы. — Мне жаль, Эмма. Она позволяет себе еще один момент в его объятиях. Подвески на его цепочке впиваются ей в плечо, а пропитанное запахом тыквенного пирога и шоколада дыхание ласкает ухо. Эмма позволяет себе всего один миг, а затем распрямляет плечи, окончательно вытирает дорожки на щеках и делает глубокий вдох. — Но это было очень давно. Кажется, в праздники я стала сентиментальной, — она выдавливает улыбку, оборачиваясь к Киллиану, но избегая смотреть ему в глаза. Она сосредоточенно смотрит на носки его кед — на почти протёршуюся дырку на пальце. — Увидимся позже? Он кивает, ведя носком по узкой полоске линолеума между их ногами. — Конечно, Свон. Он отпускает ее — не давит, не комментирует. И за это Эмма ему благодарна.***
Киллиан оставляет Сесилию на ночь — чтобы "понаблюдать за состоянием". Лицо девочки буквально светлеет от этой новости. И чтобы сдержать слёзы, в этот раз Эмме приходится впиваться ногтями в предплечье.***
Эмма с головой уходит в работу, съедает на два куска пирога больше, чем обычно, и заставляет себя окунуться в мир кино, наблюдая, как Брюс Уиллис идет по осколкам стекла, вместо того, чтобы обдумать произошедшее между ней и Киллианом в подсобке — тот самый момент, когда она плакала в его объятиях, и не от слияния боли и удовольствия после оргазма. Хотя о последнем она тоже старается не думать. Эмма чувствует на себе его взгляд — тяжелый и задумчивый. В глазах Киллиана появляются искорки, когда он смеется над нескончаемыми сценами драк или над американским акцентом Алана Рикмана. Эмма делает второй обход, пока Киллиан исчезает в ординаторской, чтобы заполнить карты по своим больным. Эмма задерживается подольше у их единственной "экстренной" пациентки, которая смотрит "В город едет Санта Клаус", удобно устроившись на кровати и свесив ноги с нее. Эмма не чувствует той боли, которую предполагала ощутить, увидев, как Сесилия подпевает словам выученной наизусть песни. На самом деле Эмме даже становится легче.***
Форма для пирога пуста, как и термос Эммы. Киллиан переминается с ноги на ногу, не решаясь уйти, пока Эмма заканчивает работу с документами. Руби с Виктором уже пришли, чтобы их подменить, но Эмма не хочет ждать следующей смены, чтобы разобраться с бумагами. Стопка документов имеет свойство увеличиваться, поэтому Эмма предпочитает просто сесть и сделать. — Ты правда не против доделать всё в одиночку? Зевнув, Эмма улыбается. — Да, да, — отзывается она, — считай это моим тебе рождественским подарком. — Ну, я в долгу не останусь, — отвечает Киллиан, и в его голосе нет ни намека на инсинуацию. Он лишь нежно ей улыбается, по-прежнему осторожничает, как это было в подсобке, когда он просто держал ее за талию и его дыхание помогало Эмме успокоить собственное. Кажется, Киллиан меняет свое мнение по поводу того, что собирался сказать — вместо слов он коротко улыбается ей, но эта улыбка не достигает глаз. — С Рождеством, Свон. На губах Эммы появляется эхо его улыбки: — И тебя, Киллиан. Еще раз кивнув и натянуто улыбнувшись, он поворачивается на пятках и шагает прочь. Эмма слышит, как скрипит линолеум под его подошвами. Ей почему-то кажется, что она что-то упускает — что-то висящее в воздухе между ней и Киллианом, но так и не облеченное в слова. Чтобы выкинуть всё из головы, она до боли прикусывает губу и старается сосредоточиться на своем плане на день: завернуться в кокон одеял, закрыть шторы и... Закладывая ногу за ногу, Эмма ударяется коленом о столешницу — форма для пирога с громким стуком падает на пол. Ее сумка почему-то тоже оказывается рядом с формой, и когда Эмма начинает собирать рассыпавшиеся вещи, она замечает... Небольшую подарочную коробку, аккуратно завернутую в зеленую бумагу. Трясущимися пальцами она разворачивает упаковку и медленно вытаскивает из коробки подарок — игрушечный грузовик спасателей. Поднимаясь из-за стола, Эмма вновь цепляет форму для пирога, после чего та снова падает на пол.***
Такая же коробка стоит на тумбочке возле кровати Сесилии. К ней привязан красный бант и огромный ярлык, надпись на котором (сделанная знакомым кучерявым почерком) гласит "от Санты". Эмма выбегает в коридор.***
— Киллиан, подожди! Распахнув дверь на улицу, Эмма видит, что он уже почти забрался в салон своего черного Мустанга. Одной рукой натягивая шапку и удерживая игрушку под мышкой, она спешит к парковке. В голове теснятся догадки: наверное, он купил подарок, пока Эмма заполняла карты после первого обхода. Она понятия не имеет, где он нашел такую игрушку, но это неважно. Важно то, как Киллиан смотрит на нее — с тревогой, словно не уверен, не перешел ли границу... Она идиотка. Круглая идиотка. Самая большая в мире идиотка. — Ты купил мне спасательный грузовичок, — запыхавшись, хрипит Эмма, остановившись перед Киллианом. Он хмурится. — Да. Эмма кивает. Словив волну уверенности в себе, она выпрямляется и спрашивает: — У тебя есть планы на сегодня? Киллиан просто мигает в ответ, вынуждая ее продолжить: — В смысле, ты хочешь, ну я не знаю... У меня в квартире нет еды, но мы можем... — Ты приглашаешь меня на свидание, Свон? Эмма пожимает плечами. Ее щеки заливает румянцем, который становится глубже, когда она замечает ухмылку Киллиана. — Не знаю, я просто подумала, что пришло время новых рождественских традиций. Киллиан улыбается ей в губы, уверенным жестом обнимая Эмму за талию. Он не начинает кружить ее в воздухе, но он на грани, это уж точно. — Самое время.***
У Киллиана в холодильнике сливки для кофе с имбирём. Когда он просыпается (с отпечатком подушки на щеке) его глаза еще более глубокого оттенка голубого. И это самом деле чертовски здорово — больше не сдерживаться. — Счастливого Рождества, Киллиан, — шепчет Эмма, уткнувшись ему в грудь. Сбитые на талии простыни позволяют ей наблюдать за игрой тени и света от огней его рождественской ёлки. Киллиан невнятно бормочет, большим пальцем ведя по сгибу ее локтя, и Эмма чувствует, что он улыбается ей в плечо. — Счастливого Рождества, Эмма.
