Жизнь после смерти

После Победы было много мучительных вопросов. Гарри спрашивали обо всем, с упорством любопытного ребенка заставляли вспоминать самые болезненные моменты, не отпускали, пока он не выдавливал из себя хоть что-то, напоминающее ответ, а потом повторяли все заново. Это было его личным кругом ада: быть символом Победы, показывать всем, что он тоже чувствует, что он не станет новым Темным Лордом. Это было пыткой: после всех потерь не иметь возможности погоревать не на публику. У него даже появился свой топ худших вопросов. На последнем месте стоял уже набивший оскомину — о родителях, чуть повыше поднялся — про Альбуса Дамблдора, открывал пятерку лидеров — об убийствах, что он совершил, в тройку выбился — о семействе Малфоев (все считали, что его купили, а показания в суде — фикция чистой воды). Иногда порядок менялся в зависимости от приедания. Ну не мог же он, в самом деле, каждый раз психовать, когда разговор заходил об интимных услугах, что ему якобы оказывал Драко, или о деньгах Люциуса, или, скажем, о том, гордились бы его родители вкупе с недавно почившим директором Хогвартса. Но на первом месте неизменно оказывался только один. — Скажите, мистер Поттер, а почему вы оставили себе палочку мистера Снейпа? Что вас связывало? — Нас связывала борьба с Волдемортом, — из раза в раз повторял Гарри и, чуть улыбаясь, добавлял: — Ну и ненависть друг к другу, конечно. Вопрос был популярен не только у журналистов: все его знакомые, кроме двух самых близких друзей, пытались выпытать у него, зачем, ну зачем он теперь пользуется исключительно палочкой самого гнусного типа во всей вселенной. Понимали его, кажется, только Рон с Гермионой. Они вообще сроднились за время странствий и стали для него кем-то большим, вросли под кожу, но никогда не лезли в душу без приглашения. Может, этот вопрос раздражал его еще и потому, что он и сам не знал на него ответ? Он просто чувствовал, что ему нужна именно эта палочка, и поэтому отложил в дальний ящик свою. Палочка Снейпа слушалась его беспрекословно, она была роднее, чем его собственная. Она предугадывала желания, ластилась, словно подобранный зверек. Гарри чувствовал с ней себя в безопасности.

***

Впервые палочка показала себя во всей красе, когда на него напали в подворотне. Рукой Гарри словно кто-то управлял, разум слегка помутился, он даже не успел до конца осознать, что в него полетело проклятье, как отразил его, а спустя пару мгновений уложил всех нападавших. Гарри мог поклясться, что это была палочка Снейпа, а не он сам. После этого случая она еще не раз показывала своеволие, но несмотря на все предупреждения об артефактах, имеющих разум, даже помня историю Джинни и дневника Реддла, Гарри не мог усомниться в своей защитнице. Палочке он доверял иногда даже больше, чем себе. Она никогда никого не стремилась убить. Разоружить, покалечить, ранить, временами унизить — да, но не более, чем того мог желать Гарри. Это было настоящее волшебство. То, что все это происходит не просто так, он понял не сразу. Спустя пару лет на одном из решающих заседаний суда по делу Драко Малфоя, когда его в сотый раз допрашивали, так или иначе намекая на грязные подробности, Гарри вдруг почувствовал, что сейчас просто взорвет весь зал. Его магия бурлила на кончиках пальцев, ему даже не нужна была палочка, он ощущал, как электризуется его кровь, еще пара мгновений — и весь зал бы озарила ярчайшая молния. Именно в этот момент он необычайно ярко осознал чье-то присутствие за своей спиной, теплое дыхание в шею, почти поцелуй и тихий шепот: — Успокойся. Гарри не знал, что подействовало сильнее: бессознательное доверие к голосу, страх, что вот оно, опасение многих и многих сбывается, и он сходит с ума, или собственное желание не отпускать это ощущение, погрузиться в него, раствориться в несуществующем дыхании, принять свое безумие. Наверное, никто не заметил заминки в его ответах, но Гарри теперь был не один.

***

С тех пор Гарри перестал чураться собственного дома, когда в нем не было гостей. Он продолжал с удовольствием проводить время в веселых компаниях, участвовать в глупых розыгрышах и играх, посещать музеи и театры в компании Рона и Гермионы, активно взявшейся за их культурный облик. Но теперь, возвращаясь домой, он больше не чувствовал себя запутавшимся в ворохе воспоминаний, от которых болело сердце. Ему достаточно растрепали нервы на всевозможных интервью и допросах, он не желал копошиться в военном прошлом, еще и в одиночестве. Но раньше, все больше погружаясь в болото памяти, он не чувствовал мимолетного прикосновения к волосам, легчайшего, словно поток ветра, непонятно откуда взявшегося в его запертом на все двери и окна доме.

***

Гарри было странно называть того, кто стоял за спиной, просто «Он», ведь он понимал — да и кто бы не понял? — кто оберегает его даже после смерти. Но отчего-то произнести Его фамилию и имя теперь казалось кощунственным. Гарри избегал любые разговоры о Нем, потому что... потому что он до сих пор не мог это принять. Он наслаждался, черпал спокойствие и уверенность из этого ощущения защищенности, но понять и принять не мог. Что Гарри сделал для того, чтобы о нем так заботились? Разве он заслужил такую поддержку? Временами ему в голову закрадывалась мысль прогнать своего защитника, но, как оказалось, он был слишком эгоистичен, чтобы отказаться от Него. «Еще немного, еще чуть-чуть», — твердил он про себя и никак не мог надышаться несуществующим. Еще вполне возможно, что он просто сошел с ума на почве военных потрясений. Вообразил себе Его, дыхание в шею, легкие прикосновения к рукам, волосам, невесомые поцелуи в макушку. Может, просто путешествие по чужим воспоминаниям не прошло бесследно, и ему захотелось тоже стать для кого-то «Лили», чтобы бескровные губы именно про него шептали «Всегда». В такие моменты Гарри чувствовал себя жалким и еще сильнее сосредотачивался, силясь поймать неуловимое ощущение чужой заботы.

***

Вопреки логике, личная жизнь у него была бурной. Гарри знал, что Он не против, так что никогда не чувствовал себя обязанным соблюдать целибат, тем более что гормоны бурлили с такой страстью, будто разом за все его школьное время, когда желания тела были притуплены. Череда девушек и парней продолжалась лет до тридцати пяти. Потом Гарри успокоился, отдался полностью работе, разорвал все ничего не значащие связи и играл со своими крестниками. Журналисты теперь все чаще спрашивали, когда же он наконец остепенится и заведет собственную семью. Гарри на это соблазнительно улыбался и отмахивался: «Когда встречу Ее». Когда он впервые сказал что-то подобное, голос, такой редкий и желанный голос, прошептал прямо в ухо: — Врешь. И Гарри от неожиданности даже закрыл глаза, погружаясь в свои ощущения, желая запомнить каждую интонацию едва различимого шепота. После этого интервью еще долго по магическому сообществу гуляла его колдография, где он прикрыл веки и блаженно улыбался чему-то своему. Фото дружно назвали «В мечтах о любви», и близкие друзья еще долго потешались, выдвигая предположения, о ком или о чем он в этот момент думал. А Гарри дома тихо вслух признался: — Я не врал, — и присутствие его невидимого защитника стало совсем незаметным. Он долгое время думал, что это может быть ревность, пока не признался самому себе отчего-то опять вслух: — Я хотел бы иметь семью. Я хотел бы встретить Ее, — он посмотрел на потолок, мысленно кляня за разговор со своим безумием. — Но я уже встретил Его. Вместо ответа ему взъерошили волосы, и спустя столько недель молчания это оказалось глотком воздуха для утопающего. Именно тогда он наконец понял: не отпустит, никогда не сможет прогнать того, кто неустанно стоит за его плечом, и вместе с этим знанием пришло имя: — Северус.

***

За этим последовал новый виток безумия: он вновь и вновь с болезненным мазохизмом пересматривал воспоминания и яростно дрочил на Снейпа, на каждую его грань, каждый образ: подросток, юноша, мужчина, Гарри хотелось его всего, любого, но близко, рядом. К нему хотелось прикасаться, но разве можно дотянуться до своего сумасшествия? Что нужно, чтобы к слуховым и осязательным галлюцинациям прибавились зрительные? Гарри никогда так сильно не мечтал по-настоящему, до самого конца сойти с ума и погрузиться в свой, выдуманный мир, где все бы стало реальностью. Пусть его собственной, никому не ведомой, бредовой, но реальностью. И, казалось бы, куда уж хуже, но Снейп всегда обладал уникальной способностью доводить его до помешательства, и все происходящее после его смерти было лучшим тому доказательством, но как-то раз тот смог превзойти себя. Это случилось ночью, когда Гарри проснулся от очередного сна-кошмара, сна-желания, когда его член стоял по стойке «смирно», и было непонятно, чего хочется больше: умереть или кончить. Гарри стянул мешающие трусы и смотрел в потолок, плавясь от отчаяния и жажды, вспоминая все те ненужные тела ненужных людей, которые приходили к нему в сновидениях, понимая, что если б хоть раз ему приснился Снейп... если бы... В эту секунду невидимая рука обхватила его пенис, палец очертил покрасневшую головку, Гарри выгнулся на постели с неожиданным, громким стоном, зажмурил изо всех сил глаза и чувствовал, чувствовал так, будто Снейп был живой, рядом, наконец-то с ним, его. Оргазм настиг его ожидаемо быстро, простреливая молнией каждое нервное окончание с такой силой, что мозг закоротило, в глазах стало темно-темно, и, если бы Гарри умер в этот момент, лучшего и пожелать было нельзя. Но умер он чуть позже, обмер, когда в тишине его комнаты, нарушаемой только его хриплым, частым дыханием, пронеслось полное раскаяния: — Прости. И Гарри понял, с ужасающей ясностью осознал, что это все, что Снейп, чье упрямство могло войти в легенды, пожалел о том, что сотворил. И это, наверное, было бы смешно — его бросило его собственное безумие, — если бы так сильно не хотелось завыть от тоски.

***

Снейп действительно исчез. Больше не было невесомого шепота, прикосновений на грани осязания, ощущения чужого присутствия за спиной. С Гарри оставалась только чужая палочка, продолжавшая защищать его и вытаскивать из боя живым. Он много думал. О самоубийстве, о том, что было б хорошо сломать волшебную палочку Снейпа или хотя бы убрать с глаз долой, чтобы больше не было так болезненно… вспоминать. Но разве он мог?

***

Гарри никогда не решался назвать свое помешательство на Снейпе любовью. Ему всегда казалось, что признайся он хотя бы себе, и это станет непоправимым, непреложным, вечным. С другой стороны, оно уже таковым стало, и было глупо обманываться так долго. Гарри никогда не решался назвать заботу Снейпа о нем любовью, потому что это сделало бы его безумие еще более нелепым и наполненным агонией. Но она и так была в каждой прожитой секунде, он боялся представить, куда хуже. Хотя в конце концов, это был Снейп, и хуже могло стать всегда. Гарри не мог решить, что было более настоящим: его, возможно, придуманный кошмар, становившиеся такими неясными, утекающими сквозь пальцы воспоминания о тихом шепоте и поцелуях или же постоянно крутившиеся в думосбросе картинки из жизни Снейпа, влюбленного в его мать. Он даже не знал, что хочет, чтобы было настоящим.

***

Снейп ему не снился. Никогда. А годы брали свое, и непревзойденная по силе мука, смешанная с желанием вновь ощутить дыхание-поцелуй, превращалась в обреченное, наполненное знанием чувство, что Снейпа не вернуть, но к нему можно вернуться.

***

Свое пятидесятилетие он встретил в кругу близких друзей, ставших его семьей. Весь вечер Гарри не мог отделаться от мысли, что еще чуть-чуть и даже умирать будет поздно: он уже старше Северуса на чертову дюжину лет, и даже призраку не будет нужен глупый, отчаявшийся старик.

***

Гарри умер в пятьдесят три. Его нашли сидящим в кресле напротив камина, в руке он крепко сжимал свою палочку, а на губах играла спокойная улыбка. А где-то там, на облачном, ярком вокзале Кингс-Кросс, Гарри встречал Снейп, и если Гарри и прикрыл на секунду глаза от ошеломляющего облегчения, то Снейп смотрел на него, не мигая, и не мог насмотреться.