Инцест — дело семейное

Он лежал и почти задыхался, в попытках привести дыхание в норму, после крышесносного оргазма, который, впрочем, мало чем отличался от всех предыдущих, которые он успел испытать вместе с ним. Он прикрыл глаза, упрямо пытаясь отдышаться, понемногу задерживая дыхание, которого и так не хватало, что легкие горели не хуже чем тело, от все не остывающего пожара, из-за которого простыни так неприятно липли к коже. Он приоткрыл глаза, выдыхая и выжидая несколько мгновений, прежде чем вновь вдохнуть, видя как серый в ночи потолок по углам становится темней, но после вновь возвращается к привычно-серому цвету, пусть его и начинает понемногу мутить из-за легкой нехватки кислорода. Он чувствовал, как дыхание постепенно приходит в норму, но при этом находится буквально на грани отключки. К несчастью, в этот раз он не отключился, пусть и был вполне близок к этому состоянию. Он выдыхает, продолжая смотреть в потолок, не собираясь шевелиться и убирать чужую руку со своей талии, пусть это и был слишком собственнический жест, по его скромному мнению. Серый потолок успокаивал, да и успел уже стать почти родным. Так получалось, но на потолок он обычно смотрел в ночи, когда он всегда был серым, вне зависимости от того, какого же цвета он был на самом деле. И они ничем не отличаются. Что этот, что тот, в здании Ордена. Одинаковые. На самом деле даже смешно, то, насколько же все изменилось и осталось прежним в то же самое время. Хотел ли он власти? Нет. Он ее не хотел, но у него не было выбора не взять ее. Он слишком часто видел как люди могут вредить сами себе, даже не подозревая о том, что же именно они творят в данный момент. Но не смотря на это и то, что он вполне знал, как все исправить, он не хотел власти ни над кем. Но вполне себе стоял выбор или он, либо кто-то сродни Мундусу. И эту цену пришлось заплатить. Деньги? Их у него было предостаточно еще со школы, когда он написал ту шифровальную программу, а потом их стало еще больше, что он спокойно содержал Орден и был вполне уверен, что они даже и не думают заканчиваться. Так что и это ему не было нужно от слова совсем. Мысли об Ордене заставляют нахмуриться. Все эти запасные квартиры и пути для отступления. Это все ощущается так, словно он смертельно устал, но из-за чьей-то глупой прихоти никак не может отдохнуть. И сейчас все это выглядит так, что он просто променял одну монету на такую же, только не смотря на внешнюю одинаковость она слишком тяжела. Да, из-за заботы о демонах и том, как же свергнуть Мундуса он заработал себе бессонницу и кто знает что еще, а теперь, может и что похуже заработает. Раньше он лишь заботился о том, как вывести человечество из одной задницы, не совсем заботясь о всех возможных последствиях. Теперь же, когда он сам разгребает все эти последствия, он невольно задумывался, а стоило ли оно того? Стоил ли весь тот путь, что они все проделали всего того, что сейчас они имеют? Он прикрывает глаза, думая о том, хотел ли он когда-нибудь думать о том, как восстановить какой-либо район города в кратчайшие сроки, успевая при этом разгребать еще несколько куч разнообразного дерьма, которое свалилось на него вместе со всем прочим? Вероятней всего, он бы ответил что… — Харе пиздострадать, – он невольно вздрогнул от вонзившихся в бедро ногтей брата, который оказывается какое-то время не спал, а внимательно наблюдал. — Что прости? — Ты заебал. Ты слишком громко думаешь. Он выдыхает и не сопротивляется, когда Данте рывком переворачивает его, укладывая на себе. — Да неужели? – произносит он, усаживаясь на бедрах брата, невольно отмечая, что на какое-то время на бедре точно останутся синяки. Но разве это когда-нибудь хоть кого-нибудь волновало? — Вот прям пиздец. Спать невозможно. Он невольно фыркнул, наклоняясь и всматриваясь в глаза своего собственного близнеца, кладя ладонь на его грудь. – И что же мы с этим будем делать, Данте? — Ты же у нас тут умный, – с ухмылкой произносит старший из близнецов, по хозяйски сжав бедра своего брата, – Так что, угадай. Вергилий чуть склоняет голову в бок, проводя пальцами по щеке брата, а после наклоняясь и впиваясь в его губы довольно требовательным поцелуем. Его губы горячие и сухие, местами даже потрескавшиеся. И он не может не прикусить чужую губу. Главное, что из головы исчезают все мысли, какими бы важными или же бессмысленными они ни были. В голове остается место лишь для одного. Данте. Это имя набатом бьется в голове, буквально оказываясь везде. И он вправду везде. Не иначе. Все смешивается, а перед глазами проносится все, что было, будет и вполне могло бы быть. Все это отражается в демонических глазах его брата. А все ощущения концентрируются лишь на мече, что торчит из его собственной груди.